Составители:
Рубрика:
Эти два гончаровских героя, как и гоголевские
старосветские помещики, остаются людьми мира
«пребывания», для которых любовь-привычка —
норма, а не исключение. Но человек мира
«становления», мира истории, движения уже не
может усилием воли превратить любовь в «вечное»
чувство Пульхерии Ивановны и Афанасия
Ивановича. В эпилоге на вопрос Петра Иваныча
«Ведь ты любишь меня?» — Лизавета
Александровна ответит рассеянно: «Да, я очень...
привыкла к тебе» (I, 333). Да и сам Петр Иваныч,
«порывшись в душе своей», не нашел там «и следа
страсти», жена была ему «необходима по
привычке» (I, 327). И в этом случае, в отличие от
истории Товстогубов, «привычка» синоним не
«вечного», негаснщего чувства, а обозначение
задохнувшейся в неподвижной пустоте любви.
Гордый, самоуверенный разум (про Петра
Иваныча сказано, что он «страх любил заметить в
ком-нибудь промах со стороны ума, догадливости и
дать почувствовать это» — I, 210) сталкивается с
неподвластной ему стихией чувств, обнаруживает
необоснованность своих притязаний
корректировать «всё». Комически этот мотив
выделен в эпизоде, когда Адуев-старший тщетно
пытается успокоить («всю теорию любви так и
выложил») плачущего племянника, которого
разлюбила Наденька.
Изгнание страсти, готовность ради
жизненного комфорта избежать стихийного чувства
оборачивается неполнотой, ущербностью жизни,
дьявольским искушением. «Очнувшейся» душе мы
видим это в эпилоге —требуется усилие, чтобы
освоюодиться от этого искушения. Читатель
«Обыкновенной истории» естественно мог
вспомнить пушкинский урок: страсть, как бы
пагубна она ни была, лучше прозябания:
Но жалок тот, кто все предвидит,
Чья не кружится голова...
(«Евгений Онегин», гл. IV, строфа I)
* * *
Страницы
- « первая
- ‹ предыдущая
- …
- 100
- 101
- 102
- 103
- 104
- …
- следующая ›
- последняя »
