История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 18 стр.

действительное разумно, все разумное действительно», выхолащивая тот дух отрицания, который
в этой формуле заключался. В сфере социально-политической «примиренчество» привело
Белинского к резкому осуждению Великой французской революции и ее идеологов —
просветителей, к оправданию русского самодержавия не только в историческом прошлом, но и в
современности; в сфере литературной оно выразилось в нападках на «абстрактный героизм»
Шиллера, субъективность Грибоедова, на социальное направление повестей французской
литературы.
        С началом 40-х годов наметился выход критика из периода примирения, совершившийся
под воздействием ряда факторов: критических замечаний Н. В. Станкевича, острых споров с А. И.
Герценом, но в первую очередь под напором реальных впечатлений от русской жизни — напором,
усилившимся с переездом критика в Петербург в 1839 г. С теоретической точки зрения разрыв с
«примирением» выразился в выдвижении на первый план идеи человеческой личности, счастия и
благоденствия отдельного человеческого существа: «Судьба субъекта, индивидуума, личности
важнее судеб всего мира и здравия китайского императора…» (письмо к В. П. Боткину от 1 марта
1841 г.). В 1841 — 1842 гг. Белинский, познакомившись с трудами Сен-Симона, Фурье и т. д., явно
склоняется к утопическому социализму, к которому на всем протяжении 30-х годов относился
враждебно или неприязненно. К середине же 40-х годов усиливаются антропологические моменты
в воззрениях Белинского, что сближает его с Л. Фейербахом, труд которого «Сущность
христианства» оказал на него, по свидетельству П. В. Анненкова, сильное воздействие. Но,
сочувственно следя за деятельностью левых гегельянцев и развиваясь в сторону материализма,
критик по-прежнему высоко ценил гегелевский «метод спекулятивного мышления», который он
считал необходимым слить с искомыми новыми философскими основаниями. Трезвость и
диалектичность Белинского привели его не только к критике русской общины, но и к
постепенному разочарованию в утопическом социализме, который кажется ему теперь
беспочвенным и вредным фантазированием. Социально-политическая программа позднего
Белинского отличается замечательной широтой и динамизмом. Он не отвергает перспективу
крестьянской реформы сверху, но в то же время предвидит ее половинчатость и недостаточность;
сознавая всю противоречивость и несправедливость буржуазного развития, считает его тем не
менее неизбежным и полезным для России; дальняя
        перспектива социального переустройства не мешает критику видеть ближайшие реальные
задачи: отмену крепостного права и телесных наказаний, установление твердой законности.
«Россия видит свое спасение... в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны...
пробуждение в народе чувства человеческого достоинства... права и законы, сообразные не с
учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью...» — сказано в знаменитом
зальцбруннском письме Белинского к Гоголю от 15 июля н. ст. 1847 г.
        Рассмотрим теперь — в более или менее цельном, итоговом виде — эстетическую и
литературную теорию Белинского, возникшую на почве самых актуальных тенденций его
времени. Одна из новейших эстетических тенденций — едва ли не ведущая — заключалась в
стремлении превратить поэтику в философию искусства. Поэтика, как она была разработана
теоретиками классицизма, носила учительский и нормативный характер, вдохновлялась искомым
идеальным обликом искусства. Упреки в нормативности и авторитарности постоянны у
Белинского, когда он упоминает труды Буало, Батте или Лагарпа: «Поэтическое искусство» Буало,
например, «кодекс эстетики», «кодекс изящного», «алкоран эстетики» и т. д. Это близко к той
критике нормативных теорий, которую вела классическая эстетика и которую завершил Гегель:
подобные теории, говорил Гегель, подходят к искусству извне, и вследствие этого их
рекомендации напоминают тривиальные нравоучительные правила («Оставайся там, где ты
живешь, и зарабатывай честно свой хлеб»). Напротив, современная теория, по Белинскому,
должна отказаться от всякой нормативности, иметь в предмете сущность искусства в ее эволюции
и вследствие этого, так сказать, растворить искомый идеал в развитии.
        Отсюда следует еще одно отличие философии искусства от поэтики. Поэтика хотя и
пронизана определенным философским мироощущением, хотя и опирается на определенный
философский фундамент (это свойство любой художественной теории), но все же строится как
система поэтических категорий: родов и видов искусства, жанров, стилистических и речевых
средств и т. д. Философия же искусства вводит философские основы в свой корпус: искусство
интегрируется в общее философское наукоучение, становясь объектом рассмотрения философской
эстетики. «Под этим термином мы понимаем эстетику, в которой учение о прекрасном и учение об
искусстве сознательно обосновываются философски» (В. Ф. Асмус). Усилия многих русских

                                              19