История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 17 стр.

         В. Г. БЕЛИНСКИЙ И РАЗВИТИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТЕОРИИ
       В «Воспоминаниях о Белинском» (1869) И. С. Тургенев писал: «Белинский был тем, что я
позволю себе назвать центральной натурой...» Определение это оказалось чрезвычайно емким и
многогранным. Белинский был близок к сердцевине своего народа, чутко улавливал его интересы,
полно воплощал его устремления (именно это значение прежде всего имел в виду Тургенев).
Белинский стоял в центре художественной жизни, объединяя, группируя вокруг себя
литературные силы. Белинский был «центральной натурой» и потому, что находился в точке
пересечения важнейших эстетических тенденций конца XVIII — первой половины XIX в.
       Виссарион Григорьевич Белинский (1811 — 1848), не получив систематического
образования (он исключен после первого курса Московского университета якобы за
неуспеваемость, а на самом деле за написание антикрепостнической драмы «Дмитрий Калинин»),
прошел трудную школу самообразования. Участие в философском кружке Н. В. Станкевича,
общение с профессором Московского университета и критиком Н. И. Надеждиным, повседневная
журналистская деятельность в «Телескопе» и «Молве», в «Московском наблюдателе», позднее в
«Отечественных записках» и «Современнике» — таковы важнейшие ступени этой школы,
поднявшей Белинского к высотам европейской социально-политической и философской мысли и
превратившей его в мощного генератора идей, причем не только художественных.
       Характер деятельности Белинского-критика был предопределен значением русской
литературы как самой главной, по словам А. И. Герцена, даже «единственной трибуны»
оппозиционных общественно-политических мнений. Литературной критике отводилась в этом
процессе ударная роль. Говоря о том, что возможна критика различных сфер идеологии, религии,
политики, Белинский добавляет: «В России пока еще существует только критика искусства и
литературы. Это обстоятельство придает ей еще больший интерес и большую важность» («Речь о
критике», 1842). Другими словами, за невозможностью в России прямой политической
публицистики оппозиционного, тем более радикального, толка ее функции перенимает
литературная критика. Перенимает, однако, умело, тактично, считаясь с природой искусства.
Уважение к художественности, к языку искусства оставалось постоянной чертой Белинского, при
всех изменениях и переломах его социальных, философских и литературных взглядов.
       Для Белинского начала 30-х годов характерна сильная натурфилософская тенденция,
близкая натурфилософии Шеллинга (пассаж о жизни «единой, вечной идеи» в «Литературных
мечтаниях», 1834). Вместе с тем эта тенденция приводит к выводам морального, этического
характера, ибо жизнь «идеи» — «борьба между добром и злом, любовью и эгоизмом». Если
натурфилософия в целом служила у Белинского исходным пунктом для широких концепций
подражания универсуму (вернее, его выражения), то моральная тенденция стимулировала идеи
просветительства, весьма заметные у раннего Белинского и переходившие порою в страстные
обличительные инвективы: «Эстетическое чувство есть основа добра, основа нравственности...
Будем плотниками, будем слесарями, будем фабрикантами; но будем ли людьми — вот вопрос!»
(«Ничто о ничем», 1836).
       К середине 30-х годов (этот период совпал с проживанием Белинского в имении
Бакуниных Премухине) идеи объективного идеализма, и в частности натурфилософии, были
потеснены в мировоззрении критика идеализмом субъективным, и последний воспринимался им
преимущественно с этической, «поведенческой» стороны — как философия действия. По
позднейшему признанию Белинского, он «фихтеанизм понял как робеспьеризм», высказывая
откровенное сочувствие деятелям французской буржуазной революции. Одновременно
усиливается     внимание     критика     к    рациональному,     опосредованному     знанию,
противопоставляемому им знанию интуитивному. Это предвещало уже развитие Белинского в
сторону философии Гегеля, которой он энергично занялся в Москве с конца 1837 г. Явления
природы, человеческого общества, нравственности, религии, морали, искусства последовательно
интерпретируются в это время в свете всеобъемлющей, универсальной идеи развития.
       К концу 30-х годов эволюция Белинского вступает в период так называемого примирения с
действительностью, который наиболее отчетливо выразился в статьях «Бородинская годовщина В.
Жуковского», «Очерки Бородинского сражения. Сочинения Ф. Глинки» (1839). Период этот был
чрезвычайно противоречивым: с одной стороны, явственно стремление Белинского еще больше
сблизиться с «действительностью», понять ее во всей глубине и истинности; с другой — это же
стремление приводило к фетишизации существующего и утрате «идеи отрицания». При этом
Белинский пытался опереться на односторонне истолкованную им формулу Гегеля: «Все

                                            18