История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 15 стр.

        Это не значит, что Белинский отказывался от всякой конкретизации понятия «натуральная
школа»; но конкретизация проводилась им до определенной степени и шла в определенном
направлении. Лучше всего это можно увидеть из рассуждений Белинского в письме к К. Кавелину
от 7 декабря 1847 г., где предложены экспериментальные решения двух жизненных ситуаций
различными школами — натуральной и риторической (у Белинского — «реторической»): «Вот,
например, честный секретарь уездного суда. Писатель реторической школы, изобразив его
гражданские и юридические подвиги, кончит тем (что) за его добродетель он получит большой
чин и делается губернатором, а там и сенатором... Но писатель натуральной школы, для которого
всего дороже истина, под конец повести представит, что героя опутали со всех сторон и запутали,
засудили, отрешили с бесчестием от места... Изобразит ли писатель реторической школы
доблестного губернатора — он представит удивительную картину преобразованной коренным
образом и доведенной до последних крайностей благоденствия губернии. Натуралист же
представит, что этот, действительно благонамеренный, умный, знающий, благородный и
талантливый губернатор видит, наконец, с удивлением и ужасом, что не поправил дела, а только
еще больше испортил его...» Этими рассуждениями не предопределяется ни какой-либо
конкретный аспект характеристики, скажем, концентрация на негативных качествах персонажа
(наоборот, подчеркнуто положительное, честное направление обоих героев), ни, тем более, способ
стилистического решения темы. Предопределяется только одно — зависимость персонажа от
«невидимой силы вещей», от «действительности».
        Широкое, в духе Белинского, понимание «натуральной школы», с исторической точки
зрения, является более оправданным, чем то, которое невольно задается сегодняшним смысловым
наполнением категории «школа». В самом деле, единого стилистического колорита единства тем и
сюжетов и т. д. мы в натуральной школе не находим (что не исключает существования в ней ряда
стилистических потоков), но наводим определенную общность отношения к «натуре» и
«действительности», определенный тип соотношения персонажей и действительности. Разумеется,
эту общность нужно представить по возможности конкретнее, полнее, как тип организации
произведения, как тип локализации, наконец, как тип ведущих конфликтов, что мы и постарались
сделать.
        После Пушкина, Гоголя. Лермонтова, после великих зачинателей классической русской
литературы натуральная школа явила собою не только развитие, но в известном смысле и
выпрямление реалистических принципов. Характер художественной обработки «натуры»,
жесткость соотношения персонажей в конфликтах натуральной школы создавали определенный
шаблон, сужавший все многообразие реального мира. К тому же этот шаблон мог быть
интерпретирован в том духе, что натуральная школа якобы культивировала полное подчинение
человека обстоятельствам, отказ от активного действия и сопротивления. В этом духе толковал
герценовский роман А. А. Григорьев: «...романист высказал ту основную мысль, что виноваты не
мы, а та ложь, сетями которой опутаны мы с самого детства... что никто и ни в чем не виноват, что
все условлено предшествующими данными... Одним словом, человек — раб и из рабства ему
исхода нет. Это стремится доказать вся современная литература, это явно и ясно высказано в ,,Кто
виноват?"». А. Григорьев по отношению к «Кто виноват?» и «всей современной литературе» прав
и неправ; его интерпретация основана на смещении моментов: система конфликтов герценовского
романа действительно демонстрирует подчинение персонажа обстоятельствам, но это не значит,
что оно дается в откровенно сочувственном или нейтральном свете. Наоборот, участием других
моментов поэтики (прежде всего ролью повествователя) предопределялась возможность иного
(осуждающего, оскорбленного, негодующего и т. д.) восприятия этого процесса; и характерно, что
позднее (в 1847 г.) сам Герцен выводил из материала романа перспективу иной — практической и
действенной — биографии. Однако рассуждения критика были справедливы в том смысле, что
охватывали действительную однонаправленность и шаблонность ведущих конструкций
произведений натуральной школы. В критическом обиходе конца 40-х и последующих годов эта
шаблонность обличалась саркастической формулой «среда заела».
        Аполлон Григорьев противопоставлял натуральной школе гоголевские «Выбранные места
из переписки с друзьями» (1847). Однако поиски более глубоких решений, опровержение
шаблонов происходило и в русле самой школы, что привело в конечном счете к трансформации и
перестройке последней. Ярче всего этот процесс можно наблюдать в творчестве Достоевского,
особенно на его переходе от «Бедных людей» к «Двойнику». «Бедные люди» (1846) в
значительной мере построены на типичных конфликтах натуральной школы — такого, как
«превращение», слом характера с использованием функциональной роли переезда в Петербург

                                               16