История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 13 стр.

«Обыкновенная история» и многие другие произведения. По отношению к ним сама категория
«действительность», пожалуй, уже более уместна, чем «натура». Ибо категория действительность»
заключала в себе более высокий идеологический смысл. Предполагалось не только
противопоставление внешнего внутреннему, не только, как в «физиологиях», нечто характерное
для типа, явления, обычая, и т. д., но некая закономерность данного. Действительность — это
реальные тенденции истории, «века», противостоящие тенденциям воображаемым и иллюзорным.
Противопоставление внутреннего и внешнего в аспекте «действительности» выступает как
способность отличать некий субстанциональный смысл истории от априорно навязанных ей,
ложно понятых категорий. Разоблачение «предрассудков», причем таких, которые выливаются в
концепции,— оборотная сторона истинного понимания действительности. Словом,
«действительность» — это более высокий, условно говоря, романный уровень проявления
категории «натура». В соотнесении с действительностью обычно и берутся все персонажи
произведения — главные и второстепенные. Действительностью поверяется правильность их
взглядов, объясняются аномалии и капризы жизненного пути, детерминирующие душевные
свойства, поступки, нравственная и моральная вина. Действительность сама выступает как
сверхгерой произведения.
       Говоря конкретно, литератора 40-х годов выработала ряд более или менее устойчивых
типов конфликтов, типов соотнесения персонажей друг с другом и действительностью. Один из
них мы называем диалогическим конфликтом, поскольку в нем сталкиваются два, иногда
несколько персонажей, воплощающих две противоположные точки зрения. Последние
представляют существенные позиции, имеющие отношение к коренным проблемам
современности. Но, будучи ограниченными мнениями одного или нескольких людей, эти точки
зрения обнимают действительность лишь неполно, фрагментарно.
       Общая схема диалогического конфликта вычерчивается на столкновении «мечтателя» и
«практика», причем материал заимствуется из соответствующих вечных образов мировою
искусства. Но обработка, подача этого материала не только несет национальный и исторический
отпечаток, но и обнаруживает довольно широкую способность к вариантности. В «Тарантасе» —
Иван Васильевич и Василий Иванович, т. е. романтизм славянофильского толка, осложненный
восторженностью западнического романтизма, с одной стороны, и помещичий практицизм,
верность стародавним узаконениям — с другой. В «Обыкновенной истории» — Александр и Петр
Адуевы, другими словами — романтический максимализм и мечтательность, сложившаяся в
патриархальном лоне русской провинции, и умная и размашистая деловитость столичного
пошиба, воспитанная духом нового времени, веком европейской «индустриальности». В «Кто
виноват?» Бельтов, с одной стороны, и Жозеф и Крупов — с другой, иными словами,
романтический максимализм, требующий (и не находящий) для себя широкого политического
поприща, и противостоящие ему деловитость и готовность к «малым делам», независимо от той
окраски, которую эта деловитость приобретает,— розовато-прекраснодушной или, наоборот,
скептически-холодной. Из сказанного видно, что соотношение этих «сторон» антагонистично и
при их большем или меньшем равноправии (в «Обыкновенной истории» ни одна не имеет
преимуществ перед другою, в то время как в «Кто виноват?» позиция Бельтова идеологически
более значительна, более высока),— при их равноправии относительно друг друга, они обе
проигрывают перед сложностью, полнотой, всесилием действительности.
       Выше отмечалось, что художественное понимание действительности не во всем
тождественно пониманию философскому и публицистическому. Это видно и на диалогическом
конфликте. 40—50-е годы — это время борьбы с различными эпигонскими модификациями
романтизма, а также время все усиливающихся схваток западников и славянофилов. Между тем
если диалогический конфликт и использовал каждую из этих позиций в качестве одной из своих
сторон, то не абсолютизировал ее и не давал ей решающих преимуществ перед другою. Он скорее
действовал здесь — в своей, художественной сфере — по диалектическому закону отрицания
отрицания, исходящего из ограниченности двух противоположных точек зрения, взыскующих
более высокого синтеза. В то же время это позволяет объяснить позицию Белинского, который,
будучи живым участником споров, перетолковывал диалогический конфликт в конфликт
однонаправленный, строго славянофильский, как в «Тарантасе», или последовательно
антиромантический, как в «Обыкновенной истории».
       К числу типичных конфликтов натуральной школы принадлежал и такой, при котором
какие-либо несчастья, аномалии, преступления, ошибки строго обусловливались прежними
обстоятельствами. Соответственно развитие повествования состояло в выявлении и исследовании

                                             14