История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 12 стр.

которым предстоит развернуться в будущем. Как и каким образом — книга не говорит, но сама
открытость перспективы оказалась чрезвычайно созвучной общественному настроению 40—50-х
годов и способствовала огромному успеху книги.
       И успеху не только в России. Из произведений натуральной школы, да и всей
предшествующей русской литературы, «Записки охотника» завоевали на Западе самый ранний и
прочный успех. Откровение силы исторически молодого народа, жанровая оригинальность (ибо
новеллистическую и романную обработку народной жизни западная литература хорошо знала, но
произведение, в котором рельефные народные типы, широта обобщения вырастали из
непритязательности «физиологизма», было внове) — все это вызвало бесчисленное количество
восторженных отзывов, принадлежавших виднейшим писателям и критикам: Т. Шторму и Ф.
Боденштедту, Ламартину и Жорж Санд, Доде и Флоберу, А. Франсу и Мопассану, Роллану и
Голсуорси... Процитируем лишь слова Проспера Мериме, относящиеся к 1868 г.: «... произведение
«Записки охотника» ... было для нас как бы откровением русских нравов и сразу дало нам
почувствовать силу таланта автора... Автор не столь пламенно защищает крестьян, как это делала
госпожа Бичер-Стоу в отношении негров, но и русский крестьянин г. Тургенева — не выдуманная
фигура вроде дяди Тома. Автор не польстил мужику и показал его со всеми его дурными
инстинктами и большими достоинствами». Сопоставление с книгой Бичер-Стоу подсказывалось
не только хронологией {«Хижина дяди Тома» вышла в том же году, что и первое отдельное
издание «Записок охотника»,— в 1852 г.), но и сходством темы, при ее — как почувствовал
французский писатель — неодинаковом решении. Угнетенный народ — американские негры,
русские крепостные крестьяне — взывал к состраданию и сочувствию; между тем если один
писатель отдавал дань сентиментальности, то другой сохранял суровый, объективный колорит.
Была ли тургеневская манера обработки народной темы единственной в натуральной школе?
Отнюдь нет. Отмеченная выше поляризация изобразительных моментов проявлялась и здесь. Но,
вероятно, перед нами типологически более широкое явление, поскольку сентиментальные и
утопические моменты вообще, как правило, сопутствовали обработке народной темы в
европейском реализме 40—50-х годов XIX в.
       Противники натуральной школы — из числа ее современников — ограничивали ее по
жанровым («физиологии») и тематическим признакам (изображение низших слоев,
преимущественно крестьян). Напротив, сторонники школы стремились подобные ограничения
преодолеть. Имея в виду Ю. Ф. Самарина, Белинский писал в «Ответе „Москвитянину"» (1847):
«Неужели он и в самом деле не видит никакого таланта, не признает никакой заслуги в таких
писателях, каковы, например: Луганский (Даль), автор „Тарантаса", автор повести „Кто виноват?",
автор „Бедных людей", автор „Обыкновенной истории", автор „Записок охотника", автор
„Последнего визита"». Большинство упомянутых здесь произведений не относится к
«физиологиям» и не посвящено крестьянской теме. Белинскому важно было доказать, что
натуральная школа не регламентирована в тематическом или жанровом отношениях и, кроме того,
охватывает самые значительные явления литературы. Время подтвердило принадлежность этих
явлений к школе, хотя и не в таком, что ли, тесном смысле, как это представлялось ее
современникам.
       Общность упомянутых произведений со школой проявляется двояко: с точки зрения
филологического жанра и вообще психологизма и с точки зрения глубоких поэтических
принципов. Вначале остановимся на первом. Во многих романах и в повестях 40—50-х годов тоже
без труда нащупывается «физиологическая» основа. Пристрастие к натуре, различные виды ее
«локализации» — по типам, месту действия, обычаям — все это существовало не только в
«физиологиях», но распространялось и на смежные жанры. В «Тарантасе» (1845) В. А. Соллогуба
(1813—1882) можно встретить немало физиологических описаний, о чем свидетельствуют уже
названия глав: «Станция», «Гостиница», «Губернский город» и т. д. «Обыкновенная история»
(1847) И. А. Гончарова (1812—1891) предлагает (во второй главе первой части) сравнительную
характеристику Петербурга и губернского города. Влияние «физиологизма» сказалось и в «Кто
виноват?» (1845—1847) А. И. Герцена, например в описании «публичного сада» города NN. Но
еще важнее, с точки зрения натуральной школы, некоторые общие поэтические моменты.
«Действительность — вот пароль и лозунг нашего века ... Могучий, мужественный век, он не
терпит ничего ложного, поддельного, слабого, расплывающегося, но любит одно мощное, крепкое,
существенное»,— писал Белинский в статье «Горе от ума» (1840). Хотя выраженное в этих словах
философское понимание «действительности» не тождественно пониманию художественному, но
оно точно передает атмосферу, в которой создавались «Тарантас», «Кто виноват?»,

                                              13