История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 10 стр.

в произведениях Григоровича (а также в «Записках охотника», о чем мы скажем ниже) сильную
физиологическую основу, с непременной локализацией тех или других моментов крестьянской
жизни, подчас при некоторой избыточности описаний.
       Вопрос о размере, протяженности произведения играл в этом случае роль конструктивную
и эстетическую — не меньше, чем двумя десятилетиями раньше, в пору создания романтических
поэм. Но еще большее значение приобретал вопрос о сюжетной организации произведения, т. е. об
оформлении его в рассказ (жанровое обозначение «Деревни») или в повесть (обозначение
«Антона-Горемыки»); впрочем, едва ли между обоими жанрами существовала непроходимая
граница. Ибо Григоровичу важно было создать эпическое произведение из крестьянской жизни,
произведение достаточно большого объема, с концентрацией множества эпизодических
персонажей вокруг главного, судьба которого раскрывается последовательным сцеплением
эпизодов и описаний. Писатель отчетливо сознавал, в чем причины его успеха. «До того
времени,— говорил он о «Деревне»,— не появлялось повестей из народного быта». «Повесть» же
— в отличие от «физиологии» — предполагала насыщенность конфликтным материалом,
предполагала конфликтность. Напряжение в «Деревне» создавалось характером связи
центрального персонажа — бедной крестьянской сироты Акулины — с жестоким, безжалостным,
бессердечным окружением. Никто из барской и крестьянской среды не понимал ее страданий,
никто не мог заметить «тех тонких признаков душевной скорби, того немого отчаяния
(единственных выражений истинного горя), которые... сильно обозначились в каждой черте лица»
ее. Большинство не видело в Акулине человека, преследование и гнет как бы исключили ее из
круга соотечественников.
       В «Деревне» и «Антоне-Горемыке» связи центрального персонажа с окружением строятся
во многом по классической схеме, выработанной в русской повести, поэме и драме
предшествующих десятилетий: один над всеми, один против всех или — если быть более точным
применительно к данному случаю — все против одного. Но как заостряет эту схему бытовой и
социальный материал крестьянской крепостной жизни! Белинский писал, что Антон — «лицо
трагическое, в полном значении этого слова». Герцен, в связи с «Антоном-Горемыкой» заметил,
что «у нас „народные сцены" сразу принимают мрачный и трагический характер, угнетающий
читателя; я говорю „трагический" только в смысле Лаокоона. Это трагическое судьбы, которой
человек уступает без сопротивления». Трагическое в данных интерпретациях — это сила
преследования, сила внешних условий, нависшая над человеком, находящимся в социальной
зависимости от других. Если к тому же этот человек лишен агрессивности и инстинкта
приспособляемости иных своих более жизнестойких собратьев, то сила преследования нависает
над ним, подобно неумолимому року, и выливается в роковое стечение однонаправленных
обстоятельств. У Антона украли лошадь — и его же наказали! Этот парадокс подчеркнул спустя
полвека другой критик, Евг. Соловьев (Андреевич), вновь оперируя понятием трагического:
«Схема русской трагедии та именно, что человек, раз споткнувшись... не только не имеет силы
более встать, но напротив, случайно и против своей воли, путем сцепления черт знает каких
обстоятельств, доходит до преступления, полной гибели и Сибири».
       Хотя в «Записках охотника» физиологическая основа ощутима еще сильнее, чем у
Григоровича, но их автор — в жанровом отношении — выбирает другое решение. Линию
расхождения с Григоровичем косвенно указал позднее сам Тургенев. Отдавая должное приоритету
Григоровича, автор «Записок охотника» писал: «„Деревня" — первая от наших „деревенских
историй" …Написана она была языком несколько изысканным — не без сентиментальности...».
       В «Записках охотника» заметно усилие подняться над физиологической основой до
общерусского, общечеловеческого содержания. Сравнения и ассоциации, которыми уснащено
повествование, — сравнения со знаменитыми историческими людьми, с известными
литературными персонажами, с событиями и явлениями иных времен и иных географических
широт — призваны нейтрализовать впечатление локальной ограниченности и замкнутости.
Тургенев сравнивает Хоря, этого типичного русского мужика, с Сократом («такой же высокий,
шишковатый лоб, такие же маленькие глазки, такой же курносый нос»); практичность же ума
Хоря, его административная хватка напоминают автору не более не менее как венценосного
реформатора России: «Из наших разговоров я вынес одно убеждение ... что Петр Великий был по
преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях». Это уже прямой
выход к современным ожесточеннейшим спорам западников и славянофилов, т. е. к уровню
социально-политических концепций и обобщений. В тексте же «Современника», где рассказ был
впервые опубликован (1847, № 1), содержалось еще сравнение с Гёте и Шиллером («словом, Хорь

                                             11