История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 11 стр.

походил более на Гёте, Калиныч более на Шиллера»), сравнение, которое для своего времени
имело повышенную философскую нагрузку, так как оба немецких писателя фигурировали как
своеобразные знаки не только различных типов психики, но и противоположных способов
художественной мысли и творчества. Словом, впечатление замкнутости и локальной
ограниченности Тургенев разрушает в направлении и социально-иерархическом (от Хоря к Петру
I), и межнациональном (от Хоря к Сократу; от Хоря и Калииыча — к Гёте и Шиллеру).
        В то же время в развертывании действия и расположении частей каждого из рассказов
Тургенев многое сохранял от «физиологического очерка». Последний строится свободно, «не
стесняясь оградами повести», как говорил Кокорев. Последовательность эпизодов и описаний не
регламентирована жесткой новеллистической интригой. Прибытие повествователя в какое-либо
место; встреча с каким-либо примечательным лицом; разговор с ним, впечатление от его
внешности, различные сведения, которые удалось получить о нем от других; иногда новая встреча
с персонажем пли с лицами, знавшими его; краткие сведения о его последующей судьбе — такова
типичная схема рассказов Тургенева. Внутреннее действие (как во всяком произведении),
разумеется, есть; но внешнее — чрезвычайно свободное, неявное, размытое, исчезающее. Для
начала рассказа достаточно просто представить героя читателю («Представьте себе, любезные
читатели, человека полного, высокого, лет семидесяти...»); для конца — достаточно просто
фигуры умолчания: «Но может быть, читателю уже наскучило сидеть со мною у однодворца
Овсяникова, и потому я красноречиво умолкаю» («Однодворец Овсяников»).
        При таком построении особая роль выпадает на долю повествователя, иначе говоря — на
авторское присутствие. Вопрос этот был важен и для «физиологии», причем важен в
принципиальном смысле, выходящем за пределы «физиологизма». Для европейского романа,
понимаемого скорее не как жанр, а как особый род литературы, ориентированного на раскрытие
«частного человека», «приватной жизни», необходима была мотивировка вхождения в эту жизнь,
ее «подслушивания» и «подглядывания». И роман находил подобную мотивировку в выборе
особого персонажа, выполнявшего функцию «наблюдателя частной жизни»: плута, авантюриста,
проститутки, куртизанки; в выборе особых жанровых разновидностей, особых приемов
повествования, облегчающих вхождение в закулисные сферы — плутовского романа, романа
писем, уголовного романа и т. д. (М. М. Бахтин). В «физиологии» достаточной мотивировкой
раскрытия заповедного служил уже авторский интерес к натуре, установка на неуклонное
расширение материала, на выпытывание скрытых тайн. Отсюда распространение в
«физиологическом очерке» символики высматривания и выпытывания тайн («Ты должна
открывать тайны, подсмотренные в замочную скважину, подмеченные из-за угла, схваченные
врасплох...» — писал Некрасов в рецензии на «Физиологию Петербурга»), которая в дальнейшем
станет предметом размышлений и полемики в «Бедных людях» Достоевского. Словом,
«физиологизм» — это уже мотивировка. «Физиологиям» — нероманный способ усиления
романных моментов в новейшей литературе, и в этом заключалось его большое (и еще не
выявленное) историко-теоретическое значение.
        Возвращаясь же к книге Тургенева, следует отметить в ней особую позицию
повествователя. Хотя сам заголовок книги возник не без подсказки случая (журнальную
публикацию «Хоря и Калиныча» редактор И. И. Панаев сопроводил словами «Из записок
охотника» с целью расположить читателя к снисхождению), но «изюминка» заключена уже в
заголовке, т. е. в своеобразии позиции автора как «охотника». Ибо как «охотник» повествователь
вступает с крестьянской жизнью в своеобразные отношения, вне непосредственных
имущественно-иерархических связей помещика и мужика. Эти отношения более свободные,
естественные: отсутствие обычной зависимости мужика от барина, а подчас даже возникновение
общих устремлений и общего дела (охота!) способствуют тому, что мир народной жизни (в том
числе и со своей социальной стороны, т. е. со стороны крепостной зависимости) приоткрывает
перед автором свои покровы. Но приоткрывает не полностью, лишь до определенной степени,
потому что как охотник (другая сторона его позиции!) автор все же остается для крестьянской
жизни человеком сторонним, свидетелем и многое в ней словно бежит от его взора. Эта
скрытность особенно наглядна, пожалуй, в «Бежине луге», где по отношению к персонажам —
группе крестьянских ребятишек — автор выступает вдвойне отчужденно: как «барин» (хотя и не
помещик, а человек праздный, охотник) и как взрослый (наблюдение Л. М. Лотман).
        Отсюда следует, что тайна и недосказанность — важнейший поэтический момент
«Записок охотника». Показано много, но за этим многим угадывается большее. В духовной жизни
народа нащупаны и предуказаны (но до конца не описаны, не освещены) огромные потенции,

                                             12