История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 8 стр.

жизни произведения объединялись в одно целое поверх индивидуальных отличий их творцов. В
связи с этим в рецензии на «Физиологию Петербурга» Некрасов удачно сказал о «факультете
литераторов»: «... факультет твоих литераторов должен действовать очень единодушно, по
общему направлению к одной неизменной цели». Единодушие физиологической книги превышало
по степени «единодушие» журнала: в последнем литераторы объединялись в пределах единого
направления, в первой — в пределах и единого направления, и единой темы или даже образа. В
идеале этот образ тяготел к таким высоким масштабам, которые даже превосходили масштабы
Москвы и Петербурга. Белинский мечтал о запечатлении в литературе «беспредельной и
разнообразной России, которая заключает в себе столько климатов, столько народов и племен,
столько вер и обычаев...». Это пожелание выдвигалось во вступлении к «Физиологии Петербурга»
как своего рода программа-максимум для всего «факультета» русских литераторов.
       Натуральная школа намного расширила сферу изображения, сняла ряд запретов, которые
незримо тяготели над литературой. Мир ремесленников, нищих, воров, проституток, не говоря
уже о мелких чиновниках и деревенской бедноте, утвердился в качестве полноправного
художественного материала. Дело заключалось не столько в новизне типажа (хотя в некоторой
мере и в ней тоже), сколько в общих акцентах и характере подачи материала. То, что было
исключением и экзотикой, стало правилом.
       Расширение     художественного     материала    закреплялось    графически-буквальным
перемещением взгляда художника по вертикальной или горизонтальной линиям. Мы уже видели,
как в «Жизни человека...» Даля судьба персонажа получала топографическую проекцию; каждое
ее состояние олицетворялось определенным местом на Невском проспекте. В отведенном ему
пространстве персонаж очерка перемещался с «правой, плебейской стороны» Невского проспекта
на «левую, аристократическую», с тем, чтобы проделать наконец «обратное нисшествие до самого
Невского кладбища».
       Наряду с горизонтальным способом натуральная школа применяла другой —
вертикальный. Говорим о популярном в литературе 40-х годов — притом не только русской —
приеме вертикального рассечения многоэтажного дома. Французский альманах «Бес в Париже»
предложил карандашную «физиологию» «Разрез парижского дома на 1 января 1845 года. Пять
этажей парижского мира» (худож. Берталь и Лавиель). Ранняя идея подобного замысла у нас (к
сожалению, идея неосуществленная) — «Тройчатка, или Альманах в 3 этажа». Рудому Паньку
(Гоголю) предназначалось здесь описание чердака, Гомозейке (В. Одоевскому) — гостиной,
Белкину (А. Пушкину) — погреба. «Петербургские вершины» (1845—1846) Я. П. Буткова (ок.
1820—1857) реализовали этот замысел, но с существенной поправкой. Вступление к книге дает
общий разрез столичного дома, определяет все три его уровня или этажа: «низовье», «срединную»
линию и «верхнюю»; но затем резко и окончательно переключает внимание на последнюю: «Здесь
действуют особые люди, которых, может быть, Петербург и не знает, люди, составляющие не
общество, а толпу». Взгляд писателя перемещался по вертикали (снизу вверх), открывая еще
неизвестную в литературе страну со своими обитателями, традициями, житейским опытом и т.п.
       В отношении психологическом и нравственном натуральная школа стремилась
представить облюбованный ею типаж персонажей со всеми родимыми пятнами, противоречиями,
пороками. Отвергался эстетизм, нередко сопровождавший в прежние времена описание низших
«рядов жизни»: устанавливался культ неприкрытой, неприглаженной, непричесанной, «грязной»
действительности. Тургенев сказал о Дале: «Русскому человеку больно от него досталось — и
русский человек его любит...» Этим парадоксом выражена тенденция и Даля, и многих других
писателей натуральной школы — при всей любви к своим персонажам говорить о них «полную
правду». Тенденция эта, впрочем, не являлась в пределах школы единственной: контраст
«человека» и «среды», зондирование некоей первоначальной, не испорченной, не искаженной
сторонними влияниями человеческой природы нередко вели к своеобразному расслоению
изобразительности: с одной стороны, сухое, протокольное, бесстрастное описание, с другой —
обволакивающие это описание чувствительные и сентиментальные ноты (выражение
«сентиментальный натурализм» было применено Ап. Григорьевым именно к произведениям
натуральной школы).
       Понятие человеческой природы постепенно стало столь же характерным для философии
натуральной школы, что и понятие человеческого вида, но их взаимодействие проходило
негладко, вскрывая внутренний динамизм и конфликтность всей школы. Ибо категория
«человеческий вид» требует множественности (общество, по словам Бальзака, создает столько же
разнообразных видов, сколько их существует в животном мире); категория же «человеческая

                                             9