История русской литературы. Ч.2. Ильичев А.В. - 14 стр.

этих обстоятельств, хронологически подчас далеко отстоящих от своего результата. «Как все
запутано, как все странно на белом свете!» — восклицает повествователь в «Кто виноват?». Роман
и преследует цель распутать бесконечно сложный клубок человеческих судеб, а это значит
биографически детерминировать их извилистый и ненормальный ход. Герценовский биографизм
— роман в значительной своей части складывается из ряда жизнеописаний — есть
последовательное зондирование той «злотворной материи», которая «то скроется, то вдруг
обнаруживается», но никогда не исчезает бесследно. Импульсы от нее переходят из прошлого в
настоящее, из косвенного влияния в прямое действие, из жизненной судьбы одного персонажа в
судьбу другого. Так, Владимир Бельтов своим духовным развитием расплачивается за горе, за
уродливое воспитание своей матери, а Митя Круциферский в своей телесной, физической
организации несет отпечаток страданий других людей (он родился в «тревожное время», когда
родителей преследовала жестокая месть губернатора). В биографии главных персонажей
«вложены» биографии персонажей эпизодических (как в большие рамы — рамки поменьше); но и
большие и малые биографии связаны отношением подобия и преемственности. Можно сказать,
что цикличность «Кто виноват?» реализует свойственную «физиологизму» натуральной школы
общую тенденцию к цикличности — но с важной поправкой, в духе отмеченного выше отличия
«действительности» от «натуры». В «физиологии» каждая часть цикла говорила: «Вот еще одна
сторона жизни» («натура»). В романе помимо этого вывода каждая новая биография говорит: «Вот
еще одно проявление закономерности»,— и эта закономерность есть диктат всемогущего
объективно-действительного хода вещей.
       Наконец, натуральная школа выработала такой тип конфликта, при котором
демонстрировалось коренное изменение образа мыслей, мироощущения, даже характера
деятельности персонажа; причем направление этого процесса — от восторженности,
мечтательности, прекраснодушия, «романтизма» к расчетливости, холодности, деловитости,
практицизму. Таков путь Александра Адуева в «Обыкновенной истории», Лубковского в
«Хорошем месте» («Петербургские вершины»), Буткова, друга Ивана Васильевича, в «Тарантасе»
и т. д. «Превращение» подготавливается обычно исподволь, незаметно, под ежедневным
давлением обстоятельств и — в повествовательном плане — наступает неожиданно резко,
скачкообразно, с демонстративной внешней немотивированностью (метаморфоза Александра
Адуева в «Эпилоге»). При этом решающим фактором, способствующим «превращению»,
становится обычно переезд в Петербург, столкновение с укладом и характером петербургской
жизни. Но подобно тому как в диалогическом конфликте ни одна из сторон не получила полных
преимуществ, так и превращение «романтика» в «реалиста» как бы уравновешивалось
пробуждением неожиданных, «романтических» импульсов в мироощущении человека иного,
противоположного склада (поведение Петра Адуева в «Эпилоге»), Добавим, что этот тип
конфликта имеет немало аналогий в западноевропейском реализме, в частности у Бальзака
(история Растиньяка в романе «Отец Горио», карьера Лусто или судьба Люсьена Шардона в
«Утраченных иллюзиях» и т. д.); причем переезд из провинции в столицу функционально играет
ту же роль, что переезд в Петербург в произведениях русских авторов.
       Отмеченные типы конфликта — диалогический, ретроспективное исследование
сложившихся аномалий, наконец, «превращение», переход персонажа из одного жизненно-
идеологического статуса в противоположный — формировали соответственно три различных типа
произведения. Но они могли выступать и вместе, переплетаться друг с другом, как это
происходило в «Обыкновенной истории» и «Кто виноват?» — двух высших достижениях
натуральной школы.
       Отвечая на вопрос, что же такое натуральная школа, необходимо помнить, что в самом
слове «школа» совместились более широкое и более узкое значение. Последнее характерно для
нашего времени; первое — для времени существования натуральной школы.
       В сегодняшнем понимании школа предполагает высокую ступень художественной
общности, вплоть до общности сюжетов, тем, характерных приемов стиля, вплоть до техники
рисунка и живописи или пластики (если подразумеваются школы в изобразительном искусстве).
Общность эта наследуется от одного гениального мастера, основателя школы, пли же сообща
вырабатывается и шлифуется ее участниками. Но когда о натуральной школе писал Белинский, то
он хотя и возводил ее к ее главе и основоположнику Гоголю, но употреблял понятие «школа» в
довольно широком смысле. Он говорил о ней как о школе истины и правды в искусстве и
противопоставлял натуральной школе риторическую школу, т. е. неправдивое искусство —
понятие столь же широкое, как и первое.

                                             15