Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 57 стр.

сторожем, сделался моим особым приятелем. Эти неприметные служители науки, без
которых не могла бы функционировать ни одна лаборатория, являются притягательными
людьми, особенно для мальчика, мечтающего заняться наукой. Я хотел попробовать себя
в биологии. С профессором Ламбертом и группой студентов я уже побывал на нескольких
весенних биологических экскурсиях к водопаду Мидлсакс и в другие места и наблюдал,
как они собирали лягушечью икру, водоросли и многое другое, представляющее
биологический интерес.
       Я давно проявлял интерес к проблемам биологии, и мой отец хотел удостовериться,
стоило ли мне в дальнейшем специализироваться в биологии. Вместе мы поехали на
поезде в Вудз Хоул, где профессор Паркер с биологического факультета Гарвардского
университета разрешил мне испытать себя в препарировании налима. Мне запомнилось
лишь то, что не особенно успешно провел анатомирование и что через несколько дней на
пристани, где я работал, появилось объявление: «Препарировать рыбу запрещено».
       На последнем году обучения я решил попробовать заняться биологией всерьез. Я
стал посещать курс лекций Кингсли по сравнительной анатомии позвоночных. Кстати
сказать, Кингсли был автором «Естествознания», которая так меня увлекала, когда мне
было восемь лет. Он был маленьким, подвижным человеком, с чем-то птичьим во
внешности и самым вдохновенным ученым из всех, кого я знал, будучи старшекурсником.
Семинарские занятия у меня шли гладко, поскольку я всегда обладал хорошим чувством в
отношении систематизации вещей; но препарировал я всегда быстро и небрежно. Кингсли
заботился о том, чтобы загрузить меня работой и давал мне задания анатомировать в
большом количестве черепа рептилий, амфибий и млекопитающих. При этом он хотел
выяснить, могу ли я определить соответствия между ними. Но и эту работу я выполнял
поспешно и беспорядочно. Много времени я проводил в библиотеке лаборатории, где мог
прочесть такие книги, как «Материал для изучения мутаций» Батесона.
       К слову сказать, изучение биологии может представлять нездоровый интерес для
юного студента. К его здоровой любознательности примешивается влечение к
болезненному и безобразному. Я осознавал это смешение мотивов, двигавшее мной. Я
уже рассказывал, что в научных книгах и в сказках попадались места, которые я раньше
перелистывал, стараясь пропустить, но в которые теперь впивался время от времени с
каким-то мрачным удовольствием. Многочисленные гуманистические трактаты,
направленные против вивисекции и призывающие к вегетарианству, громоздившиеся на
нашем письменном столе, ещё больше увеличивали моё смятение из-за содержащихся в
них преувеличений. Это смятение явилось причиной нескольких щекотливых ситуаций.
       Самое серьезное происшествие случилось на последнем году моей учебы в
колледже Тафтс. Некоторые из нас имели обыкновение препарировать кошек по учебнику
анатомии человека, не помню, была ли то анатомия Хвойна или Грэя. То была очень
полезная практика, поскольку анатомическое строение кошки и человека хоть и
сопоставимы, но далеко не идентичны и сами различия стимулировали нас и помогали
развивать нашу наблюдательность. Так вот некоторые учебники по анатомии человека
содержат интересные наблюдения относительно лигатуры артерий и новых соустий,
восстанавливающих кровообращение. Двое или трое из нас особенно заинтересовались
этим. Старшие ребята были более здравомыслящими, чем я, но боюсь, я должен
признаться, что именно я явился зачинщиком происшедшего. У услужливого сторожа мы
получили морскую свинку и перевязали одну бедренную артерию. Не помню,
использовали ли мы средство для обезболивания, хотя смутно мне представляется, что
использовали - дали животному понюхать эфир. Сработали мы небрежно, не отделив
надлежащим образом артерию от прилегающих вены и нерва, и животное погибло.
Профессор Кингсли очень возмущался, узнав о нашем злоключении, поскольку
вивисекция, безусловно, была преступным шагом и вполне могла лишить лабораторию
существенных преимуществ. Хотя я не понес сурового наказания, но был подавлен и
лишился душевного спокойствия. Для меня было очевидно, что никакие побудительные