Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 58 стр.

мотивы не могли быть оправданы моей совестью. Я старался забыть этот случай, но
испытывал большие угрызения совести. Чувство вины за случившееся вело к ещё
большему напряжению.
       Несмотря на такой интерес к биологии, я был выпущен как специализировавшийся
в математике. Математику я изучал все годы пребывания в колледже, изучая её в
основном у Дина Рена, стоявшего скорее на позициях инженера, чем на позициях
профессора Рансома, учившего меня на первом курсе. Курс дифференциального
исчисления явился для меня легким. Я имел обыкновение обсуждать его с отцом, хорошо
ориентировавшимся в математическом курсе рядового колледжа. Я по-прежнему нес
двойную отчетность по математике и классическим дисциплинам. В этих областях отец
оставался моим полным властелином, и поток его оскорблений не ослабевал.
       Из колледжа я выпустился в 1909 году, завершив академический курс за три года.
Это не является таким большим успехом, каким может показаться, поскольку у меня было
меньше отвлекающих факторов, чем у других ребят. Только ребенок может безраздельно
посвятить жизнь учебе.
       На следующий год я решил поступить в Гарвардский университет, чтобы
продолжить занятия зоологией. Это было главным образом моим решением, а отец не
хотел с ним согласиться. Он полагал, что мне следует поступить в медицинский институт,
но профессор Уолтер Б. Кеннон очень его отговаривал, заметив, что моё юношеское
восприятие жизни пострадает там в большей мере, чем где-либо ещё.
       Поскольку я больше не учился в колледже Тафтс, мой отец строил планы в
отношении переезда в Кембридж на следующий год. Это означало покупку или
строительство дома. По настойчивому совету группы гарвардских архитекторов отец
купил пору земельных участков на углу Хаббард-Парк и Спаркс-стрит, на одном из
которых было возведено поистине величественное строение, символизирующее
возросшее благосостояние семьи. Это повлекло сложные манипуляции, имевшие целью
продажу дома на Мэдфорд Хиллсайд и фермы Старая Мельница в окрестностях Гарварда.
В семье повелось считать, что эти манипуляции свидетельствовали о необыкновенной
проницательности и осведомленности. Другой участок было решено продать, как только
найдется покупатель, однако покупатель так и не нашелся, так что участок был продан
вместе с домом пятнадцать лет спустя.
       В любом случае мы больше не могли проводить лето на ферме Старая Мельница. В
первой половине лета мы вернулись в Гарвард, где поселились в полуразрушенном доме,
жизнь в котором оказалась непригодной для нашего здоровья. Мы покинули этот дом ещё
до того, как кончилось лето, и остаток отпуска провели в пансионате Винтроп, откуда
отец имел возможность следить за окончанием строительства нашего нового дома.
Благодаря доброте двух леди, сотрудниц Гарвардской библиотеки, мы нашли сносный
пансионат. До начала занятий в Гарварде у меня оставалось свободное время. Часть его я
провел в публичной библиотеке Винтропа, а часть в Бостоне, где посещал музеи и
кинотеатры, а также среди аттракционов с механическими устройствами на Ривер Бич.
       Это было волнующее время открытия Северного полюса и противоречивых
сообщений, поступавших от Кука и Пири. Я помню, как Кук снискал расположение газет
и оправдал те надежды, которые мы тщетно на него возлагали. Только что начали
появляться карикатуры на Матта и Джевра, выполненные Бадом Фишером. Они
затрагивали главным образом трагикомедию полярных исследований. Судя по их
тогдашним портретам Мату и Джевру было не менее 30 лет. Поразительно, какую
бодрость они сохранили, когда им уже больше семидесяти двух лет.
       Тем летом меня преследовала одна научная догадка. Она заключалась в том, что
эмбрион позвоночных представляет собой кишечнополостной полип, у которого впадины,
откуда растут передние конечности, превратились в миотомы. Сгусток нервов у рта
казался мне зародышевым головным и спинным мозгом, а нижняя часть центральной
полости пищеварительным трактом позвоночного. Помню, что я пользовался