Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 56 стр.

штате Нью-Йорк не производят на меня уже такого впечатления, как раньше. С другой
стороны, мне кажется, что его три романа о Гражданской войне: «Пещера Куджо»,
«Барабанщик», и «Три разведчика», написаны на самом высоком уровне, который может
быть достигнут в детской военной литературе.
       В киосках я покупал старое издание «Стрэнд Магазин». Это было английское
периодическое издание много лет подряд пользовавшееся успехом в Соединенных
Штатах. В нём печатались рассказы о Шерлоке Холмсе, превосходные детские рассказы
Эвелин Несбит и несколько первоклассных детективных рассказов А.З.В. Мэнсона. Это
издание было лучшим среди американских периодических изданий той поры, оно
познакомило меня со многими новыми авторами и воскресило в памяти причудливый,
мрачный вид Лондона.
       Я не засиживался дома даже зимой. Дорога, проходившая вдоль водохранилища
колледжа Тафтс, была отличным местом для катания на санках. Большое удовольствие
получал я, вдыхая всей грудью бодрящий холодный зимний воздух во время прогулок с
другом, разносившим газеты. Было что-то захватывающее в хождении от дома к дому на
открытом пространстве Колледж Хилл даже при леденящем холоде.
       То, что я часто употреблял философские термины, отец рассматривал как признак
моего подлинного призвания к этой интеллектуальной сфере и поощрял меня в этом.
Поэтому на втором году обучения в колледже Тафтс я посещал несколько курсов по
философии и психологии у профессора Катмана. В философии он был скорее любителем.
       Наибольшее влияние оказали на меня философские сочинения Спинозы и
Лейбница. Пантеизм Спинозы и псевдоматематический язык его этики скрывают тот факт,
что его сочинение одно из величайших религиозных книг в истории, и если читать его
подряд, а не отдельно взятые аксиомы и теоремы, в нем можно найти возвышенность
стиля и манифестацию человеческого достоинства, равно как и величия вселенной. Что
касается Лейбница, то я никак не мог примирить своё им восхищение как последним
величайшим философским гением мира с презрением к нему как льстецу, искателю
тепленького местечка и снобу.
       Довольно разбавленный материал, преподносимый нам на курсах по философии и
психологии, был скудным в сравнении с дополнительным чтением, и, в частности с
великолепными книгами профессора Уильяма Джеймса, которые я проглатывал почти так
же, как лучшие места в беллетристике, при всей серьезности их содержания. Я узнал, что
Джеймс являлся одним из кумиров моего отца, и через некоторое время мне представился
случай побывать у него дома. Я не могу подробно припомнить этот визит, но у меня
осталось впечатление о любезном пожилом бородатом человеке, который был добр ко
мне, смутившемуся, и который позднее пригласил меня присутствовать на своих
лоуэльских лекциях по прагматизму. Я присутствовал на них и пришел в восторг, когда
профессор Джеймс подарил отцу экземпляр книги, в которую была включена эта серия
лекций. Позднее я узнал, что в действительности книга предназначалась мне, но ни
Джеймс, ни отец не хотели возбуждать во мне тщеславие тем, что сам Джеймс вручил
подарок непосредственно мне.
       Мне не кажется, что в прагматизме Джеймс проявил себя лучше всего. В более
конкретной сфере психологии его проницательность проявляется в каждом абзаце, но
чистая логика никогда не была его «коньком». В интеллектуальной истории Америки
стало избитым высказывание, что в то время как Генри Джеймс писал романы в
философском стиле, его брат Уильям Джеймс писал философские трактаты в стиле
романиста. В сочинениях Уильяма Джеймса было нечто большее, чем стиль романиста,
но, наверное, меньше философского, чем это могло показаться, поскольку его способность
к изображению конкретного была, по-моему, во много раз больше, чем способность
выстроить стройную логическую цепь.
       На втором году обучения в колледже Тафтс я нашел весьма интересным для себя
посещение биологического музея и лаборатории. Работник музея, бывший также