Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 61 стр.

принципе такая же, как и сорок лет назад: академические почести я не ценю и стараюсь
избегать им подобные вещи.
     Таким образом, по окончании колледжа Тафтс я вынужден был осознать
важнейшую для чудо-ребенка вещь: обществу он нежелателен. Его не отвергают
сверстники. Все дети ссорятся, и лишь в подростковом возрасте ими начинает двигать
нечто большее обыкновенных законов стадных животных. Но лишь только чудо-
ребенок осознает, что взрослым он подозрителен, он начинает страшиться отголоска
этой подозрительности в отношении к нему его сверстников.
     Существует укоренившееся мнение и не только в Соединенных Штатах, что
ребенок с ранним развитием использует во время интеллектуальной деятельности запас
энергии, отпущенной человеку на всю жизнь, и что его уделом является ранний крах и
вечное пребывание на второстепенных ролях, а то и нищенство или сумасшедший дом.
     Мой опыт убеждает меня в том, что чудо-ребенок мучительно неуверен в себе и
недооценивает себя. Чтобы обрести душевный покой, каждому ребенку необходима вера
в ценности окружающего мира и вследствие этого он начинает жизнь не как
революционер, а как крайний консерватор. Ему хочется верить в то, что окружающие
его старшие, от которых зависит его понимание и положение в мире, все до одного
мудрые и добрые. Когда же он обнаруживает, что это не так, то оказывается перед
лицом одиночества и перед необходимостью формирования собственного суждения о
мире, которому он больше не может полностью доверять. Чудо-ребенок проходит через
все это, как и любой другой, но его страдание усиливается ещё тем, что он наполовину
сам принадлежит к миру взрослых, а наполовину к миру окружающих его детей.
Следовательно, в определенный период времени его душевное смятение сильнее, чем у
большинства обычных детей, и, в силу этого, он редко производит приятное
впечатление.
     В раннем детстве я не знал, что являюсь чудо-ребенком. Даже во время обучения в
средней школе этот факт лишь начал для меня проясняться, а во время обучения в
колледже он предстал предо мной во всей полноте. Одним из наименее приятных
следствий явилось то, что меня стала преследовать толпа репортеров, желавших продать
моё право первородства по пенсу за строчку. Вскоре я изучил хныканье репортеров,
которые, настойчиво вторгаясь в чью-то личную жизнь, говорили: «Но моя работа будет
зависеть от этого интервью!». В конце концов, я уяснил, что в целом репортеров следует
избегать, и со временем развил достаточное проворство ног и способность вести
репортера по территории колледжа, а затем по тыльным аллеям Гарвард-сквер, не давая
его напарнику возможности сделать приличный снимок.
     Большинство подобных статей появлялось в воскресном приложении газет. Они
принадлежали к классу недолговечной литературы, которая, появляясь на один день,
возвращалась туда, откуда возникала. В то время как статьи льстили моему детскому
желанию популярности, родители и я считали этой крайним проявлением
самовлюбленности, что так и было. Кроме того, было неприятно, когда тебя наделяли
семидневным бессмертием между сообщением о двухголовом теленке или более-менее
правдоподобном рассказе о любовных интригах графа Икс и пожилой женой
миллионера Игрек.
     Больше вреда причиняли серьезные статьи. Вкрадчивые и льстивые статьи Х.
Аддингтона Бруса дали отцу повод раскритиковать его по существу отрицательную
оценку моего образования, а случайно попавшаяся мне на глаза статья, напечатанная в
дидактическом журнале (Катерин Долбер. «Дети с ранним развитием» // Педагогическая
школа. Т. 19. С. 463), показала мне в полной мере мою неуклюжесть и неприятие меня
обществом.
     Боюсь, что сам отец не лишен был соблазна давать популярным журналам
интервью обо мне и моем обучении. В этих интервью он подчеркивал, что я, в
сущности, являюсь обыкновенным мальчиком, но мне выпал шанс пройти через курс