Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 62 стр.

превосходного обучения. Полагаю, частично это делалось для того, чтобы уберечь меня
от самомнения, и что сам отец верил в такое положение вещей лишь наполовину. Тем не
менее, из-за этого я сделался ещё менее уверенным в своих способностях, чем был бы
лишь при одних отцовских попреках. Короче говоря, я оказался между двух огней.
     Кроме прямого вреда статьи могли лишь усилить чувство изолированности,
возникающее у чудо-ребенка вследствие враждебности, скрытой в окружающем
обществе.
     По окончании колледжа необходимость заставила меня дать оценку себе и своему
положению в окружающем мире. Поскольку я был изнурен, эта оценка вышла довольно
мрачной. Я впервые остро почувствовал неизбежность смерти. Мысленно я оглядывался
на четырнадцать с половиной прожитых мною лет, прикидывал вероятную
продолжительность оставшейся жизни, размышляя о том, что можно от неё ожидать. Я
не мог прочесть романа без того, чтобы не вычислить возраста действующих лиц и ещё
неиспользованный остаток их жизни, равно как не мог удержаться, чтобы не взглянуть
на даты жизни великих писателей и не узнать, в каком возрасте они написали свои
великие творения и сколько ещё прожили после этого. Эта навязчивая идея повлияла,
разумеется, на моим отношения с родителями и прародителями, и на какой-то период
времени сделала мою жизнь невыносимой.
     Страх смерти существовал во мне вместе со страхом греха и был им усилен.
Случай с вивисекцией принес мучительное осознание того, что я могу быть жестоким и
испытывать радость от жестокости, которая достигала апогея, когда сопровождалась
болью и страданием. Годы, проведенные в колледже, почти точно совпали с тем
периодом времени, когда я из мальчика превращался в неопытного молодого мужчину.
От осознания своих мужских возможностей при неимении соответствующего опыта и
житейской мудрости, которые помогли бы мне правильно их использовать, меня
охватывал панический ужас, и временами я хотел вернуться в детство, куда возврата не
было. Я воспитывался в двойном пуританском окружении, когда врожденное
внутреннее пуританство еврея дополнялось пуританством жителя Новой Англии. И
наиболее естественные признаки самоуважения в переходный период от детства к
юности казались мне греховными или могущими довести до греха. Всем этим я не мог
поделиться даже с родителями. Отец, в общем-то, отнесся бы ко мне с сочувствием, но
при этом не пожелал бы вдаваться в подробности и не удовлетворил бы моего
невысказанного желания обсудить все наболевшие вопросы, внимательно меня
выслушать и докопаться до сути моего беспокойства. Мать, с другой стороны, сочетала
в себе фанатичную приверженность всем до мелочей требованиям пуританства с
твердым нежеланием допустить, чтобы её ребенок хоть в чем-то мог согрешить против
этих требований.
     Другими словами, во всех этих важных для меня проблемах, я столкнулся не
столько с недоброжелательством, сколько с нежеланием их обсуждать, в результате чего
я остался с мучившими меня вопросами один на один. Все это не особый удел чудо-
ребенка, а общая участь многих подростков, возможно, что большинства из них. Тем не
менее, когда к этому прибавляется множество других проблем, с которыми сталкивается
вундеркинд, положение осложняется.
     Если бы мой сын или внук испытали бы подобное душевное смятение, я повел бы
их к психоаналитику не потому, что был бы уверен в полном успехе лечения, а с
надеждой, что его в какой-то мере поймут, что принесет определенное облегчение. Но в
1909 году в Америке не было психоаналитиков. По крайней мере, если один-два
авантюристических последователя Фрейда и забрались так далеко, это были бы
изолированные практики. Ещё не было обыкновения прибегать к их помощи, и вряд ли
они были доступны профессору колледжа с его скромными средствами. Более того,
даже двадцать лет спустя мои родители восприняли бы как проклятие и признание