Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 63 стр.

собственного поражения необходимость согласиться с тем, что кому-то из членов семьи
могла понадобиться подобная помощь.
     Однако все это запоздалые размышления. А фактически в тот период невозможно
было избежать ни агонии расставания с детством, ни чувства стыда, которое почти
нераздельно связано с юношеской сексуальностью. Подобно многим подросткам, я
блуждал в потемках, не видя выхода из положения и не зная, есть ли он вообще. Это
длилось до той поры, пока мне не исполнилось девятнадцать и пока я не начал учебу в
Кембриджском университете. Моя депрессия, начавшаяся летом 1909 года, не прошла
разом, а иссякала лишь постепенно.
     Мои отношения с отцом постепенно видоизменялись, хотя я нечетко это осознавал.
Тафтс принес мне частичное освобождение из-под его власти, бывшей до этого
всеобъемлющей, поскольку я попробовал силы в такой сфере как биология, где он уже
не мог руководить мной, и где я мог надеяться превзойти его. Вдобавок, моё изучение
математики заслужило его одобрение и обеспечило мне область деятельности, за
новейшими достижениями в которой он не смог последовать вместе со мной и не смог
сломить моей независимости. Изучение математики дало мне осознание собственной
силы в сложной области, и это явилось одной из её наиболее притягательных
особенностей. В это время мои математические способности оказались мечом, с
которым я мог штурмовать врата успеха. Такое представление не являлось выдумкой
или добрым пожеланием, оно было реальным и оправданным.
     С того времени, как я поступил в Тафтс, отец стал посвящать меня в свою
филологическую деятельность. Часть её была связана с ранней историей цыган, часть
была посвящена спорным вопросам языкознания, таким, например, как происхождение
итальянского слова andare или французского aller. Занимался он также божеством
Гекаты и её влиянием в средневековой Европе, а также влиянием, оказанным арабским
языком на европейские. Помимо этого были интересные исследования
взаимоотношений между установившимися группами языков, такими как
индоевропейские, семитские, дравидские и т.д. Позднее этот метод сравнительного
языкознания был перенесен на языки американского континента и на проблему
африканского влияния на эти языки.
     Во всех этих исследованиях отец сочетал редкую лингвистическую эрудицию с
почти беспрецедентным чутьем филолога и историка. При этом он проявлял
современное недоверие к чисто формальным фонетическим критериям, руководствуясь
в большей степени историческими и эмпирическими фактами, каковой подход и стал
доминирующим у теперешнего поколения ученых. Отец был большим почитателем
Есперсена и его работ. Когда придет время объективного и беспристрастного выявления
источников современных филологических идей, сам я нисколько не сомневаюсь, что его
имя будет стоять рядом с именем Есперсена в ряду выдающихся лингвистов.
     Несмотря на все это интуиция отца, хотя и сочеталась с чуть ли не
сверхчеловеческой способностью в чтении и исследовательской работе, срабатывала,
намного опережая ход логических рассуждений. Филология являлась для него средой
применения дедуктивного метода, великолепным кроссвордом, но боюсь, что часто он
прекращал вписывать слова, когда оставалось заполнить ещё четверть кроссворда. В
подавляющем большинстве он знал оставшиеся слова, но с презрением относился к
способности своих читателей расставлять все точки над i. Тем не менее, я убежден, что
лишь в немногих несущественных случаях он сам сомневался в способах завершения
работы.
     Отец пришел в филологию, обладая основательной лингвистической подготовкой,
но не имел ничьей поддержки в среде языковедов. Он был человеком, любившим
популярность и славу, но, в сущности,        был одинок. Появление в филологии
иностранных имен рассматривалось в среде языковедов как покушение на чужие права,
и сами блестящие способности делали его опасным и непопулярным. В Гарвардском