История русской литературы. Ч.3. Полещук Л.З. - 58 стр.

        Для Толстого в самое понятие настоящего таланта, в самую суть таланта включены страсть и
мысль художника – мысль о жизни, о жизни этого человека, и в нем – всех людей. Художник
вдохновляется непосредственно жизнью, хотя, конечно, толчком к его вдохновению может быть и
произведение другого мастера. Талант с точки зрения Толстого – это прежде всего необходимость
сказать о жизни нечто, что еще не было сказано, понять нечто, что еще не было понято или было не до
кона понято. Михайлов не думал, что его картина лучше Рафаэлевых, но он знал, что ему удалось
передать в ней нечто такое, чего еще никто не передавал. Какое ему дело до «рода живописи»! У
Вронского нет жизненной необходимости высказать нечто. Довольствуясь чужими отражениями жизни,
он интересовался лишь «видами» и «родами», приняв как данность установленное подразделение,
подобно тому, как Каренин интересовался лишь установленными узаконениями и их подразделениями.
Михайлов «часто слышал это слово техника и решительно не понимал, что такое под этим разумели. Он
знал, что под этим словом разумели механическую способность писать и рисовать, совершенно
независимую от содержания. Часто он замечал… что технику противополагали внутреннему
достоинству, как будто можно было написать хорошо то, что было дурно… Самый опытный и искусный
живописец-техник… не мог бы написать ничего, если бы ему не открылись прежде границы
содержания». Для художника Михайлова талант и техника – это прежде всего содержание,
значительность и сила художественной мысли. Художественная мысль уже рождается в своей
художественной форме. Дело художника – дать этой мысли-форме выход, ясность, простор,
законченность, «заострить» ее, освободить от всего лишнего, мешающего полноте ее проявления, ее
свободе, «снять покровы», как называет это Михайлов.
        Высокая, честная, обаятельная и правдивая Анна, полюбив Вронского и оставив семью, идет
гибельным путем. А каким мог быть для нее иной путь? Ответ на это Толстой дает не прямо, но
реализуя его в художественном материале. Его ответ – это история Долли. Долли несравненно больше,
чем Анна, имела право уйти из семьи, разорвать со своим неисправимо беспутным и очаровательно
благодушным мужем – и все-таки она этого не сделала. Она смирилась, согласилась даже на унижение,
чтобы сохранить семью. Ради сохранения семьи она отказалась от женского счастья. Однажды, впрочем,
Толстой показывает ее счастливой. Это тогда, когда она отправляется к обедне причащать своих детей.
Глядя в зеркало, «она видела, как она подурнела. Но теперь она опять одевалась с удовольствием и
волнением. Теперь она одевалась не для себя, не для своей красоты, а для того, чтоб она, мать этих
прелестей, не испортила общего впечатления. И, посмотревшись в последний раз в зеркало, она осталась
довольна собой. Она была хороша. Не так хороша, как она, бывало, хотела быть хороша на бале, но
хороша для той цели, которую она теперь имела в виду. В церкви никого, кроме мужиков, дворников и
их баб, не было. Но Дарья Александровна видела, или ей казалось, что она видела, восхищение,
возбуждаемое ее детьми и ею». Долли, несчастная с мужем, в детях находит оправдание своей трудной
жизни и свое счастье. Это высокое счастье, трудное, оно достается слишком дорогой ценой. Ведь семьи
у Долли, по существу, тоже нет. То, что для других формально считается ее семьей, на деле есть пустая
личина, прикрытие лжи, неправда. Не случайно, в одну из грустных своих минут, думая об Анне, Долли,
невольно, задумавшись и о себе, подвергает сомнению свой путь: «Она хочет жить. Бог вложил нам это
в душу. Очень может быть, что и я сделала бы то же. И я до сих пор не знаю, хорошо ли сделала, что
послушалась ее в это ужасное время, когда она приезжала ко мне в Москву. Я тогда должна была
бросить мужа и начать жить сначала, Я бы могла любить и быть любима по-настоящему. А теперь разве
лучше? Я не уважаю его. Он мне нужен, и я терплю его. Разве это лучше?» Путь Долли – иной путь, чем
Анны, в чем-то даже противоположный. Он отвечает высоким нравственным принципам: путь
страдания, прощения, путь самопожертвования. Но и он не может служить положительным решением
поставленной проблемы, и это путь не столько созидания, сколько разрушения.
        Н.К.Гудзий справедливо заметил, что в «Анне Карениной» все семьи имеют тенденцию к
разрушению, и в этом не является исключением семья Константина Левина: «И в любви Левина и Кити,
в их семейном союзе, таком поначалу, казалось бы, ясном и прочном, вскоре после их брака создаются
мучительная пустота и неудовлетворенность». Семья Левина, история которой составляет третью
важную и взаимосвязанную сюжетную линию романа, тоже не может считаться положительным
ответом на исходную проблему. В ней нет уже той истинной цельности и надежности, которой
отличались идеальные, по Толстому, семьи Наташи – Пьера; княжны Марьи – Николая Ростова. В ней
едва ли не с самого начала кроются задатки возможного разлада, притом разлада хотя и по-своему, по-
особенному не менее драматического, нежели разлад в семье Каренина или Облонских. Слова Софьи
Андреевны Толстой из дневника: «Страшно с ним жить, вдруг народ полюбит опять, а я пропала» -
вполне могли быть произнесены или написаны Кити. Эти удивительные слова как документ эпохи, как
подлинно исторический документ. Русская дворянская семья – и самого высокого толка – в

                                                 59