История русской литературы. Ч.3. Полещук Л.З. - 80 стр.

таким осознанно разумным, добрым, каким оно стало потом. Он взглянул на нее как бы из иного мира.
Он тогда испытывал чувство, подобное тому, которое испытывал на охоте, когда приходилось добивать
раненую птицу: и гадко, и жалко, и досадно: «Чувство тяжелое и жестокое: недобитая птица бьется в
ягдташе: и противно, и жалко, и хочется поскорее добить и простить». Высший дворянский круг,
«избранное меньшинство», к которому принадлежит Нехлюдов, очень узок. Это особый замкнутый мир,
сразу же за его пределами начинается другой мир, «люди другого круга», как говорит графиня Катерина
Ивановна. К этому «другому миру» принадлежит великое большинство людей.
        Если главный герой носит в своей душе два мира и сама жизнь совершается как бы в двух
различных мирах или «кругах». В «Воскресении» есть «мир» высшего света, таким был дом
Корчагиных, где Нехлюдову было приятно «не только вследствие того хорошего тона роскоши, которая
приятно действовала на его чувства, но и вследствие той атмосферы льстивой ласки, которая незаметно
окружала его». Этот мир был единственным источником впечатления, он весь был под его влиянием, и
никакая сила не могла бы оторвать его от той привычной среды, никакая, кроме совести. Случайность
открыла перед Нехлюдовым другой мир, которому пока что не было настоящего названия. Пройдя через
решетчатые коридоры тюрьмы, увидев пересыльные этапы, Нехлюдов по-новому взглянул на старый
привычный мир. Он «вспомнил острог, бритые головы, камеры, отвратительный запах, цепи и рядом с
этим – безумную роскошь своей и всей городской, столичной, господской жизни. Все было совсем ясно
и несомненно». Между двумя мирами нет прямой связи, и только «смелый путешественник» может
связать и сравнить их, и здесь особенное значение имеет личность «путешественника». В высшем свете
Нехлюдов совершенно свой человек, он кровно связан с ним по своим личным и наследственным
отношениям. Каждое слово суда над собой становится судом и над его «кругом». Вот почему
освобождение Нехлюдова от привычного сна и привычных понятий было столь трудным для него
«усилием». Перед ним словно распахнулась завеса над тайной его благополучия: «…после своей
поездки в деревню Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей
среде, в которой он жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые
миллионами людей…» Нехлюдов больше не мог «без неловкости и упрека самому себе» общаться с
людьми этой среды. Он преодолевает в себе «светского человека», но и весь роман Толстого был как бы
последним отречением от «высшего света» и осуждением его. Так у Нехлюдова возникает чувство
усталости – «усталости от жизни». В сущности, его страдания, сколь бы ни были они огромны в его
собственном воображении, - ничто по сравнению со страданиями, выпавшими на долю народа: «Народ
вымирает, - с ужасом видит Нехлюдов, - привык к своему вымиранию, среди него образовались приемы
жизни, свойственные вымиранью, - умирание детей, сверхсильная работа женщин, недостаток пищи для
всех, особенно для стариков. И так понемногу приходил народ в это положение, что он сам не видит
всего ужаса его и не жалуется на него».
        Некоторые страницы романа «Воскресение» звучат как некий публицистический или
политэкономический трактат, но это нисколько не противоречило художественной природе романа,
потому что сам роман был задуман как «обозрение двух миров», а «обозрение» необходимо включает в
себя и оценку и раздумие о том, что открывалось взору путешественника. Нехлюдов лучше всего знал
деревенскую, крестьянскую жизнь, и в городе он узнает знакомые черты в рабочих: «Во всех этих людях
он невольно видел теперь тех самых деревенских людей, лишенных земли и этим лишением согнанных
в город». Нехлюдова во время его «путешествия» совершенно покидает чувство праздности и скуки
жизни. Оказалось, что и он нужен людям, и люди нужны ему. И это тоже было его открытием. Никто не
«льстил» ему на пароме. И он почему-то не мог взглянуть свысока на людей, которые его окружали. В
нем пробуждается мысль о том, что он в этом огромном мире лишь частица, но частица народа. «Да,
совсем новый, другой, новый мир», - думал Нехлюдов, глядя на эти… грубые домодельные одежды и
загорелые, ласковые и измученные лица и чувствуя себя со всех сторон окруженным совсем новыми
людьми с их серьезными интересами, радостями и страданиями настоящей трудовой и человеческой
жизни». Нехлюдов вспоминает фразу, сказанную князем Корчагиным, и весь этот праздный, роскошный
мир Крчагиных с их ничтожными, жалкими интересами. Мир ничтожных, жалких интересов может
роскошным, но не может быть прекрасным. Толстой как художник дорожил этим чувством прекрасного,
художественным идеалом: «И он (Нехлюдов) испытывал чувство радости путешественника, открывшего
новый, неизвестный и прекрасный мир». Назвать народ «настоящим большим светом» - значило
перечеркнуть прежнее значение «большого света». Однажды, собираясь на прогулку по Киевскому
шоссе, которое проходит вблизи Ясной Поляны, Толстой сказал полушутя, что он выезжает в большой
свет. Этот парадокс был композиционной основой «Воскресения». Для того, чтобы преодолеть влияние
среды, нужны громадные силы, и Толстой называет Нехлюдова «необыкновенным человеком», но
одних внутренних сил недостаточно. Нужна еще какая-то действующая пружина, которая бы привела

                                                81