Историография отечественной истории (IX - начало XX вв.). Сидоренко О.В. - 96 стр.

Всеволода: «Всеволод, огорчаемый бедствиями народными и властолюбием своих
племянников, которые, желая господствовать, не давали ему покоя и беспрестанно требовали
уделов, с завистию вспоминал то счастливое время, когда он жил в Переяславле, довольный
жребием удельного князя и спокойный сердцем». Описание превращается в
сентиментальную повесть, в мечты о личном счастье и скромной доле. Психологическая
характеристика становится чисто механическим литературным приемом, так что иногда сама
вступает в противоречие с основной психологической темой. Так, Святополк Изяславич,
подготовляющий предательское ослепление Василька, называется «ласковым» Святополком.
В то же время психологизм исторической науки XVIII в., как указано, связан с
рационализмом, с ее основной концепцией, которая делает историческую личность ведущей
действующей силой истории. При этом в самой деятельности исторической личности
Карамзин видит осуществление своего политического идеала.
      Психологическое повествование определяет основную связь между событиями,
политическая схема определяет общее содержание исторического процесса. Как у Татищева
или потом у Щербатова, его содержание дано не развитием самих исторических событий, а
внешним раскрытием политической идеи самого автора.

                          Общая концепция русской истории
      Политическая концепция самого Карамзина в своем законченном виде формулируется
им уже как политический итог двадцати лет бурных событий европейской истории,
отмеченных на Западе Французской революцией и наполеоновскими войнами, а в России —
демократической проповедью А.Н. Радищева, павловским режимом, наконец, политикой
Тильзита и реформами М.М. Сперанского. Это было двадцать лет борьбы между старым,
феодальным, и новым, буржуазным, порядком. Отражая идеалы старой, дворянской, России,
Карамзин защищает традицию XVIII в., идущую от В.Н. Татищева и М.М. Щербатова.
      Свою историко-политическую программу Карамзин изложил во всей полноте в
«Записке о древней и новой России», поданной в 1811 г. Александру I в качестве дворянской
программы и направленной против реформ Сперанского. Эта программа вместе с тем
подводила в какой-то мере итог и его историческим занятиям, в которых ученый дошел уже
до конца XV в.
      Российское единодержавие — таков первый элемент историко-политической
концепции Карамзина. «Самодержавие основало и воскресило Россию». «Россия основалась
победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием». Это
— татищевская схема «совершенного единовластительства» от Рюрика до Мстислава,
которое сменяет «аристократия или паче расчлененное тело», и, наконец, восстановление
«совершенной монархии» при Иване III. Эту идею Карамзин развил и в своей «Истории...»,
подводя итог истории Древней Руси перед княжением Ивана III. «Было время, когда она
(Россия. — Н.Р), рожденная, возвеличенная единовластием, не уступала в силе и в
гражданском образовании первейшим европейским державам». Но за этим последовало
«разделение нашего отечества и междоусобные войны». «Нашествие Батыево ниспровергло
Россию». Наконец, Иван III восстановил единовластие: «Отселе история наша приемлет
достоинство истинно государственной, описывая уже не бессмысленные драки княжеские,
но деяния царства, приобретающего независимость и величие».
      Но на протяжении столетия эта монархическая система осложнилась новым
элементом. За это время согласие между монархией и дворянством временами нарушалось.
Пошатнулись и социальные позиции дворянства, напряженно отстаивавшего свои
привилегии. Историческое обоснование монархии дополняется историческим обоснованием
дворянских прав и привилегий, притом именно родовой знати, аристократии. Это
превращение татищевской схемы начато уже Щербатовым. В этом переработанном виде
принял и развил ее Карамзин в условиях обострения кризиса, обозначившегося Французской
революцией на Западе, реформами Сперанского и назреванием движения декабристов в
России. «Самодержавствие есть палладиум России; целость его необходима для ее счастья;

                                           96