Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 100 стр.

показали, что квантовой теории суждено было произвести такой же огромный переворот
в философских предпосылках физики, как и работе Эйнштейна.
     В социальном плане наибольшее значительной стороной моего общения с
Бертраном Расселом являлись его вечера по четвергам, называвшиеся
«столпотворениями» из-за количества гостей. На них собиралась выдающаяся группа
людей. Здесь был Харди, математик. Был Лоуз Дикинсон, автор «Писем китайца Джона»
и «Современного симпозиума», защитник либерально-политических взглядов того
времени. Здесь был Сантаяна, навсегда оставивший Гарвард и поселившийся в Европе.
Да и помимо всех этих лиц сам Рассел всегда был интересным собеседником. Мы много
слышали о его друзьях – Джозефе Конраде и Джоне Голсуорси.
     Три наиболее ярких представителя этики, с которыми у меня сложились
отношения, все из колледжа Тринити, были известны как «Троица Безумного
Чаепития». Их ни с кем нельзя было спутать. Невозможно описать внешность Бертрана
Рассела, не упомянув, что он выглядел, как Сумасшедший Шляпочник. Он всегда был
очень выдающимся аристократического типа Шляпочником, а теперь уже седым
Шляпочником. Но карикатура Тенниела довольно убедительно свидетельствует о том,
что художник предполагал встретить её подобие в реальной жизни, хотя, как мне
сказали, в первоначальном описании Льюиса Кэрролла и в карикатуре Тенниела
фигурировал реальный шляпочник из Оксфорда, и его «непристойные позы» были
результатом отравления промышленной ртутью. Второй, МакТаггарт, гегельянец,
напоминавший доктора Коджера из книги Уэллса «Новый Макиавелли» с пухлыми
руками, невинным заспанным видом и кособокой походкой мог быть только Соней.
     Третий, доктор Дж. Э. Мур был настоящим Мартовским Зайцем. Его одежда всегда
была испачкана мелом, его шляпа всегда мятая, или вовсе отсутствовала, его волосы,
свалявшиеся в клубок, не ведали расчески по причине вечной забывчивости этого
человека. Волосы не приходили в больший порядок оттого, что он в раздражении
проводил по ним рукой. Он отправлялся на занятие через весь город не иначе как в
комнатных тапочках, а между тапочками и брюками (которые были на несколько
дюймов короче, чем следовало) выглядывали собранные в гармошку белые носки. У
него была своеобразная привычка выделять слова на доске не подчеркиванием, а
зачеркиванием. В философской дискуссии он ронял уничтожающие замечания, затаив
дыханием, но улыбаясь и оставаясь невозмутимым. «Ну, вот ещё», - заявлял он обычно.
«Нельзя, чтобы нормальный человек придерживался подобной точки зрения!». По
крайне мере, один раз во время встречи в Клубе научной этики он довел до слез мисс
Джоунс, главу женского колледжа Гиртон, известную простым смертным как «мамочка
Джоунс». Тем не менее, когда я по-настоящему узнал его, и когда от него стала зависеть
оценка моей работы, я увидел его доброту и дружелюбие.
     Среди преподавателей существовал обычай выдавать премию за индивидуальность,
которая на практике часто становилась премией за эксцентричность. Некоторые мои
друзья в Кембридже говорили мне, что определенные мои необычные привычки
переняли в расчете на успех. Во всяком случае, одно ясно: если манерность Рассела
(очень незначительная) была, как мне кажется, ничем иным, как естественным
проявлением его аристократического происхождения, то я совершенно убежден, что
неопрятность Дж. Э. Мура и академическая непрактичность МакТаггерта очень
тщательно культивировались. Эти их черты сравнимы с букетом терпкого старого вина,
который не достигнет совершенства без квалифицированного вмешательства хозяина.
     В течение семестра я приобрел много знакомых, и мой камин был украшен
приглашениями дискуссионных клубов. Меня приглашали друзья мистера Зангвилла,
жившие в пятнадцати милях от города, и я появлялся там, запыленный и выпачканный,
пройдя пешком весь путь. В общем, к концу семестра у меня стала определяться
социальная ниша в Кембридже. Мне даже несколько стало нравиться мое новое
окружение.