Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 29 стр.

прохода. Я восторгался, глядя с палубы на непрерывно-менявшуюся, похожую на мрамор,
пену. Корабельные вывески на английском, немецком и голландском языках возбуждали
мой интерес, и я уже знал немецкий достаточно (не знаю, как я его выучил), чтобы
увидеть сходство между каютными вывесками на немецком и голландском языках. Я,
несомненно, надоедал пассажирам, отдыхавшим под шезлонгами, как и все дети на борту
корабля, но был надлежащим образом наказан за прегрешения, когда один пассажир,
зажав меня под шезлонгом, стал нещадно меня щекотать. И вот однажды я проснулся и
обнаружил, что корабельный мотор заглох и передо мной в иллюминаторе открылся вид
Роттердама.
       Мы поехали европейским купейным поездом в Кёльн. Я ещё помню
железнодорожную станцию, гостиницу, в которой мы остановились, и собор. Немецкие
торговые автоматы были больших размеров и красивее, чем те, что я знал дома, а
жареный миндаль, который они продавали, явился новым лакомством. Наконец мы сошли
в пригороде Кёльна, где жил кузен моего отца.
       Я уже говорил, что имел отрывочные знания немецкого языка до того, как поехал в
Европу, но сомневаюсь, было ли их достаточно, чтобы отец мог сказать, что я знаю
немецкий хоть в какой-то мере. Мой отец был педантом в языках, что подходило
человеку, которому языки давались легко, и который очень глубоко их постигал. От его
желания полной завершенности и правильности не всегда легко было студентам, а семье
приходилось ещё труднее. У моей матери к языкам были, вероятно, способности выше
средних, и довольно хорошее знание немецкого языка. Тем не менее, перед лицом
абсолютного превосходства отца она немела. Она восхищалась его искусством в языках и
позволяла себе полагаться лишь на его знания. Что касается меня, то до того, как я
женился и перешел под более мягкую опеку жены, я никогда не отваживался говорить на
иностранном языке без чувства вины, влекшем за собой сомнение и заикание на каждом
слове.
       Посетить Европу с отцом означало увидеть её глазами европейца. Строго говоря, я
никогда не испытал того состояния, когда каждая дверь и стена представляются туристу
тайной за семью печатями. Во время первой поездки моя некомпетентность как
иностранца была полностью заслонена гораздо большей некомпетентностью ребенка. А
ко времени моей второй поездки в Европу, когда я был молодым человеком, память о
первой поездке в постоянном присутствии отца, учеба и чтение сделали для меня Европу
почти такой же знакомой, как и Соединенные Штаты. Так что ни в какой период времени
я не мог противопоставить незнакомую Европу и хорошо известную Америку.
       Я бы не сказал, что у меня не было никаких периодов разочарований и сомнений,
присущих заграницей всем неискушенным людям. Но болезнь была непродолжительной,
и она была сильно смягчена моей европейской прививкой в детстве. Мне всегда казалось,
что Генри Адамс в своих нападках на разочарование, испытываемое туристами, похож на
человека, впервые заболевшего свинкой после двадцати лет. Адамс сохранил
аллергическое неприятие современной Европы на всю жизнь. Что касается меня, то мое
первое путешествие явилось, возможно, наилучшей закалкой, поскольку ученый должен
быть гражданином всего мира.
       Из Кёльна мы поплыли вверх по Рейну на пароходе. Мы сошли с парохода в
Майнце и направились в Вену. Вена стала нашим местопребыванием на значительный
срок, и именно эта часть нашего путешествия произвела на меня неизгладимое
впечатление. Обычно на ребенка производят впечатление незначительные вещи, среди
которых запахи, запоминающиеся надолго. Запах спиртовки, на которой родители
готовили горячий ужин моей сестренке, запах дорогого европейского шоколада с
взбитыми сливками, запах гостиницы, ресторана и кафе - все эти запахи я и сейчас
явственно ощущаю. Я помню вегетарианские рестораны, в которых мы обедали, и
которые обычно находились на расстоянии одного-двух лестничных пролетов от земли в
какой-либо непримечательной части города и пенку на кипяченом молоке, которую я еле-