Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 36 стр.

     Не думаю, чтобы его первоначальной целью было подтолкнуть меня. Однако он сам начал
своё интеллектуальное восхождение очень молодым, и, думаю, он был немного удивлен тем
успехам, которые имел со мной. То, что началось как временная мера, переросло в четкий план
обучения. В этом плане центральное место занимали математика и языки, особенно латинский
и немецкий.
     Алгебра никогда не была для меня трудной, хотя метод преподавания отца едва ли
располагал к душевному спокойствию. Каждая ошибка должна была быть исправлена, что и
делалось. Он начинал объяснение в непринужденной форме беседы. Это продолжалось ровно
до того момента, пока я делал первую математическую ошибку. Тогда кроткий и любящий отец
словно превращался в кровного врага. Первым предупреждением, которое он делал мне о
незамеченной мной оплошности, было резкое с придыханием: «Что!». И если я сразу же не
исправлялся, он побуждал меня: «Сделай это заново!». К этому времени я был уже испуган и
плакал. Почти неизбежно я продолжал ошибаться и, хуже того, исправлял приемлемый вариант
на более грубую ошибку. Тогда последнему терпению отца приходил конец и он обращался ко
мне, используя фразеологию, которая казалась мне ещё более неистовой, чем была на самом
деле, поскольку я не знал, что это был вольный перевод с немецкого. Слово «бык», конечно, не
комплемент, но оно не такое грубое, как английское «скотина», а слово «осел» употреблялось
столь многими поколениями немецких школьных учителей, что сделалось, чуть ли не ласковым
обращением, что не может быть сказано об английском слове «осел», или его эквивалентах:
дурак, болван.
     Я довольно скоро привык к этой брани и, поскольку уроки никогда не продолжались
подолгу, она являлась эмоциональным потрясением, с которым бы я легко справлялся. Однако
она не переставала быть настоящим потрясением. Учитель всегда может сослаться на глупость
ученика. Сам тон отцовского голоса был рассчитан на то, чтобы возбудить меня в сильной
степени, а когда он сочетался с иронией и сарказмом, то превращался в плеть с несколькими
концами. Мои уроки часто заканчивались семейной сценой. Отец был в ярости, я плакал, а мать
изо всех сил старалась защитить меня, хотя и имела успеха. Временами она говорила, что шум
мешает соседям, и что они приходили жаловаться; это могло несколько сдержать отца, но не
могло быть утешением мне. В течение многих лет случались такие периоды, когда я боялся, что
семейные узы не выдержат подобных потрясений, а благо ребенка зависит именно от
прочности этих уз.
     Но для меня гораздо серьезнее были вторичные последствия заведенного отцом порядка.
Я слышал, как мои детские нелепости повторялись за обеденным столом в присутствии
посторонних, и у меня возникало желание провалиться сквозь землю. В довершении ко всему
до моего сведения доводились недостатки моего отца, и для меня становилось очевидным, что
его худшие черты присутствовали во мне в скрытом состоянии и должны были проявиться
через несколько лет.
     Теперь, когда я читаю воспоминания Джона Стюарта Милля о своем отце, то на первый
взгляд кажется, что в них описываются совершенно идеальные взаимоотношения. Но мне
лучше судить, как бывает в действительности, и когда я дохожу до его                 слов о
раздражительности отца, мне ли не знать, что это такое. Я уверен, что даже если эта
раздражительность и выражалась более сильно, чем у моего отца, она была, несомненно, менее
беспрестанной. У Милля многие абзацы могли бы служить настоящему викторианцу
иллюстрацией курса обучения, очень близкого к тому, который прошел я.
     Мое образование имеет как поразительное сходство с образованием Милля, так и
существенные отличия. Образование Милля было преимущественно классическим, поскольку в
то время не было другой альтернативы для получения достойного образования. Следовательно,
Милль изучил классические языки в большем объеме, чем я, и в более раннем возрасте. Но за
математику он принялся гораздо позднее, и его отец был менее авторитетным наставником в
этой области. Мой отец с юности проявил блестящие математические способности, которые он
передавал мне с семилетнего возраста. Кроме того, к семи годам я уже читал книги по
биологии и физике, лежавшие за пределом кругозора отца и бывшие гораздо более высокого