Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 38 стр.

от человека, гораздо более ординарного и менее чувствительного, чем мой отец. В его
отношении к отцу было больше ненависти, чем любви, а уважение если и присутствовало, то
было больше уважением к силе характера, чем к доброй воле. Я не могу отрицать, что в моем
отношении к собственному отцу присутствовали элементы неприязни. Были и элементы
самозащиты, и даже страха. Но я всегда признавал его интеллектуальное превосходство и его
органическую честность и уважение к справедливости, и это делало меня терпимым ко многим
случавшимся болезненным ситуациям, которые, должно быть, были абсолютно невыносимы
для сына Преподобного Понтифекса.
     Вследствие воздействий внешнего мира условность родителя Понтифекса действительно
явилась для Эрнста веской причиной конфликта, но она и спасла его от возможного
неодобрения света, подобно тому, как волнолом спасает корабли в гавани. Его Преосвященство
Понтифекс ни в чем не был лишен условностей, кроме благородности собственного
консерватизма. Со всепонимающим отцом мне приходилось платить двойной штраф ребенка,
не придерживающегося условностей, взрослому, чуждому условностей. Таким образом, я был
изолирован от своего окружения дважды.
     Кажется, что в их отношениях с отцами религиозные проблемы Самюэля Батлера и Джона
Стюарта Милля выдвигались на первый план. Ещё более острыми эти проблемы были у
Эдмунда Госсе, другого писателя, о котором следует упомянуть при обсуждении проблемы
отца и сына. Книга Госсе «Отец и сын» является, подобно книге Батлера, описанием
отношений мальчика, жаждущего независимости, с очень деспотичным религиозным отцом.
Фактически, хотя книга Милля не содержит формальной теологии в отношении отца или сына,
она написана в очень морализирующем стиле, являющемся отголоском теологии. У меня же,
если отец и придерживался твердых моральных принципов, то нельзя сказать, что он очень
интересовался богословием. Источником его гуманизма был Толстой, а Толстой, хотя и
украшает свои проповеди многими цитатами из Библии, сам в ладу с той частью христианства,
которая проповедует смирение, благотворительность и превозносит добродетели угнетенных и
униженных. Я говорил уже, что стал сомневаться в религиозном учении в возрасте пяти лет,
выражая свои сомнения в такой форме, которая навлекла бы на меня суровую брань и
наказание, будь я в руках старшего Батлера или старшего Госсе.
     Но позвольте вернуться к подробностям моей собственной жизни. Я определенно не
помню существенного противодействия о стороны отца. Более того, я подозреваю, что мои
детские проявления агностицизма и атеизма являлись не чем иным, как отражением
мировоззрения самого отца, которое, возможно, отразило мировоззрение моего повесы деда,
который освободился от иудаизма, не заменив его никакой другой религией. Даже такой
скептик как Джеймс Милль посчитал бы подобное легкомыслие невыносимым. Моя история
чудо-ребенка отличается, таким образом, от истории вышеупомянутых жертв или
пользующихся благодеяниями деспотичных отцов в том плане, что я был свободен от
религиозных пут.
     Ясно, что религия, как и другие вопросы морального порядка, были знаменем средне-
викторианской эпохи. У моего отца, как и у меня, главным движущим мотивом была глубокая
интеллектуальная любознательность. Отец был филологом, и для него филология скорее была
средством познания истории, а не провозглашением своей учёности или средством вобрать в
себя великих писателей прошлого. Хотя в личности отца и в том образе жизни, по которому он
направлял меня, всегда присутствовали твердые моральные установки, мой интерес к науке
первоначально проявился как стремление к объективности, а не как стремление служить
людям. Интерес к вопросам долга ученого перед людьми, который есть у меня в настоящее
время, появился скорее под влиянием моральных проблем, с которыми современный ученый
сталкивается на каждом шагу, а не от изначального убеждения в том, что ученый это, прежде
всего, филантроп.
     Мы с отцом считали, что служение делу объективности, хотя и не является
первоочередной задачей этики, налагает на нас величайшую моральную ответственность. В
последнем интервью, данном Х. А. Брюсу, отец высказал эту мысль своими словами. (См. The