Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 37 стр.

уровня, чем довольно педантично классифицированное пособие по естествознанию,
находившееся в распоряжении мальчика Милля во время его экскурсий.
     В одном отношении мой отец напоминал Джеймса Милля: оба были страстными
любителями прогулок в сельской местности. Я полагаю, однако, что у Милля-старшего не было
земельного участка, которым так гордился мой отец, и что его мальчика не заставляли, подобно
мне, работать в саду и в поле. У Милля, как и у меня, прогулки с отцом являлись
плодотворным источником не только удовольствия от пребывания на природе, но и моральным
вдохновением, возникавшим от общения с образованным человеком и сильной личностью.
     По-моему, у обоих Миллей центральное место в жизни занимали вопросы этики. Они
происходили из шотландского рода, а каждый шотландец имеет право быть философом и
моралистом по праву рождения. То же самое относится и к евреям. И, тем не менее, более
импульсивный характер человека средних широт придает его философии и морали другое
содержание, отличное от такового у людей севера.
     Милли прославились как два крупнейших гуманиста в истории. На жизненном пути моего
отца гуманистические мотивы прослеживаются почти с такой же глубиной. Однако корни его
гуманизма были столь же отличны от таковых у Миллей, как отличаются друг от друга
Иеремия Бентам и Лев Толстой. Страстность Миллей в отношении к человечеству была
интеллектуальной страстностью, полной благородства и праведности, но, вероятно, довольно
бесплодной из-за отсутствия эмоционального сопереживания положению угнетенных. Моего
же отца питал глубокий гуманизм Толстого, заключавший в себе сострадание и самоотречение
святого человека Ганди. Кроме того, Милли были классицистами, разделявшими устремления
романтического периода, тогда как мой отец, хотя и получил классическое образование, был
романтиком из романтиков.
     Я не могу представить, чтобы отец или я могли быть тронуты как Милли блестящим, но
обдающим холодом, переводом Гомера Александром Попом. Поэзия, больше всего
нравившаяся отцу, как и мне, - это поэзия Гейне с её жаждой прекрасного и горьким
разочарованием, которое приходит, поскольку поэт ясно видит чудовищный контраст между
действительностью и тем, во что он хотел бы верить. Я не могу вообразить, чтобы Милли
относился к Гейне иначе, чем к дерзкому выскочке, хотя, возможно, это отношение к Гейне,
осталось скрытым в книгах Милля и раскрылось мне жизнью.
     В мелочах нашего Миллем опыта, так же как и в существенных вещах, есть много
сходного. Ясно, что как его, так и мой учитель хотели, чтобы мы не возомнили о себе слишком
многого, насильно навязывая нам скромность, что иногда вело к систематическому умалению
наших достоинств. Ясно, что мы оба в детстве сочетали глубокое уважение к своим отцам с
чувством ущемленности и возмущения. Тем не менее, конфликт между отцом и сыном
проявился очень неодинаково. Кажется, что оба Милли питали отвращение к открытому
проявлению чувств, у моего же отца такое отсутствовало. Тем не менее, из описания Миллем
процесса своего обучения становится ясным, что сильные эмоции имели место и никоим
образом не ослаблялись внешним спокойствием, которого придерживались отец и сын.
     Сомневаюсь, мог ли Милль-старший взрываться и сердиться подобно моему отцу, а также
сомневаюсь, чтобы он проявлял такие же человеческие слабости и желания, которые
временами почти меняли наши с отцом роли у нас в семье и заставляли меня любить отца ещё
горячее, поскольку он никогда не переставал быть ребенком. Книга Милля производит
впечатление, что осознание двойственного отношения к собственному воспитанию, было
подрезано, подобно тому, как подрезали деревья в саду в восемнадцатом столетии.
     Тому, что мы можем сразу почувствовать скрытый конфликт между Джоном Стюартом
Миллем и его отцом, мы частично обязаны Самюэлю Батлеру. Самюэль Батлер не был,
вероятно, вундеркиндом в полном смысле слова, но как многие вундеркинды он воспитывался
под постоянным надзором властного отца и как в случае со многими чудо-детьми, включая и
меня, этот надзор привел к некоторому протесту, когда он вспоминал былое. Действительно, я
чувствую, что Самюэль Батлер, подобно Эрнсту Понтифексу из «Путь всякой плоти» страдал
от родительской опеки, бывшей, по меньшей мере, такой же строгой, как у меня, и исходившей