Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 44 стр.

фантастики. В самом деле, я многие годы оставался любителем (aficionado-исп.) Жюля
Верна, и поход в библиотеку за очередным томом его сочинений был, вероятно, для
меня большей радостью, чем современное поколение детей извлекает из кино.
     Но, к слову сказать, я, несмотря на это, не в восторге от современной научной
фантастики. Научная фантастика была быстро формализована и не является более
жанром, представляющим достаточную свободу автору, который стремится соблюдать
её установки. Я написал кое-что в научно-фантастическом стиле, но это не укладывается
в рамки господствующей научной фантастики. Некоторые писатели в этой области
позволили своей буйной фантазии совершенно заслонить научные факты и
использовать себя в качестве проводников различных шарлатанских бредней. Сама
оригинальность научной фантастики стала банальностью (cliché-фр.). Её обтекаемость и
прилизанность в корне отлична от того энтузиазма и задора, с которыми Жюль Верн
вводил в свои произведения романтический фон писателей Дюма, или от той
искренности, с которой Герберт Уэллс делал свои социальные рассуждения приятными
и увлекательными.
     И зимой и летом отец выполнял много литературной работы, и мне было очень
интересно прослеживать последовательные стадии публикации. Его первой книгой, в
которую вошел обзор «Сборника стихов» Морица Розенфельда (увидевшему свет
благодаря его помощи) была «История еврейской литературы». Я был слишком мал,
чтобы ясно запомнить эту книгу, но я хорошо помню следующую двухтомную
«Антологию русской литературы», которую он редактировал, и многие части которой
перевел. За этим последовал большой контракт с издательством «Дана Эстес и
сыновья», согласно которому отец согласился перевести все произведения Толстого за
десять тысяч долларов. Это было довольно скудное вознаграждение даже по тем
временам, а сегодня за перевод двадцати четырех томов сумма кажется до смешного
ничтожной. Отец завершил эту работу за 24 месяца. В этом ему помогала весьма
компетентная секретарша миссис Харрер, и кажется, ей платило непосредственно
издательство. Отношения отца с издателями никогда не были гладкими, и я думаю, что
его подозрительность имела основания.
     Вскоре я узнал, что рукопись проходит тщательную корректуру в гранках, затем
корректуру по страницам, затем следует корректура стереотипа. Я выучил основные
пометки корректора и общую технологию корректуры. Я узнал, что авторские
исправления в гранках дороги, что они являются редкостным исключением в
постраничной корректуре и практически невозможны при корректуре стереотипа. Я
видел, как отец изрезал две или три Библии, чтобы привести библейские цитаты
Толстого, и я часто играл с испорченными листами корректуры и остатками из Библий,
воображая самого себя корректором.
     Хотя я и познакомился с родственниками матери до того как мы переехали на
Эйвон-стрит, большая часть моих воспоминаний о них относится именно к этому
периоду. Мать моей матери и обе её сестры поехали в Бостон, не помню на какое время.
Бабушка жила в меблированных комнатах на Шефард-стрит в то время, когда родилась
Берта. Я помню её героическую решимость выкупать меня, при этом она совершенно не
беспокоилась о том, что я мог задохнуться и о попадании мыла в глаза.
     Не думаю, чтобы она ссорилась со мной, но с моими родителями она, несомненно,
была не в ладах. Не знаю, чем они её обидели, несомненно лишь то обстоятельство, что
старая ссора между германскими и российскими евреями сыграла свою роль. Во всяком
случае, родители обвинили семью матери в попытке разрушить их брак. Затем
последовала такая семейная вражда, которая не кончается даже со смертью. Некоторые
участники подобной вражды могут умереть, но озлобление живет в памяти живущих.
     Со своим дедушкой Канном я встречался лишь однажды. Его внешность я очень
хорошо запомнил по фотографии: высокий, мрачный человек с длинной седой бородой.
Он уже ушел от бабушки и жил в каком-то приюте для стариков в Балтиморе. Помню,