Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 46 стр.

упаковкой от пианино. Около песка берег был покрыт иглами развесистой сосны. Здесь
мы могли рыть в земле углубления и печь картофель.
     Куча песка представляла собой размытую часть старой дороги, тянувшейся мимо
нашего дома ещё до того времени, как он был построен. Говорят, по ней проезжал
Лафайет во время своего знаменитого турне по Соединенным Штатам, когда он
вернулся в страну в качестве гостя. Песчаная тропинка тянулась через влажный
ольховый лес к песочному берегу озера, где я с сестрами купался среди головастиков,
пиявок и маленьких лягушат до того, как мы научились достаточно хорошо плавать,
чтобы заплывать подальше от прибрежных отмелей. Позже, когда мы стали старше,
нашим любимым местом купания стала заводь недалеко от плотины, где большой ручей
низвергался водопадом, и когда я вставал на цыпочки, то едва мог высунуть из воды нос.
     На пруду была лодка, и мы гребли мимо остатков плотины семнадцатого века в
узкий залив. Пруд со своими желтыми и белыми лилиями, понтедерией, пузырьчаткой,
населенный загадочными черепахами, рыбой и другими водными обитателями, был
всегда для нас восхитительным местом. То же можно сказать и о старом курятнике с
проволочной сеткой, укрепленной на живой изгороди из ивовых шестов, пустивших
корни и выросших в молодые деревца. Привлекал нас сарай с сеновалом, где можно
было прятаться, скатываться вниз и спрыгивать сколько душе угодно. Нам интересны
были фермерские дома, стоявшие по соседству, где с черного хода нам выносили стакан
холодной воды и мы могли перекинуться парой приятных слов с женой фермера. Мы
научились избегать парадного входа с нетронутой травой перед ним, поскольку дверь
вела в запретную переднюю гостиную, открываемую лишь во время свадеб и похорон, с
фисгармонией, жесткой мебелью с обивкой из волосяной ткани, отретушированными
семейными фотографиями, этажерками, заполненными наиболее ценными реликвиями
дома и, конечно же, семейными альбомами.
     Подальше, на расстоянии полутора миль, находилась деревня Шейкер. Она
представляла особый интерес: здесь находился протестантский монастырь, где братья и
сестры во Христе, обреченные на вечное безбрачие, сидели по разные стороны прохода
в часовне, одетые в традиционно строгие квакерские одежды, выполненные в особо
суровом стиле. Я заполнил сестру Элизабет и сестру Анну, сохранившую кокетливую
мирскую привычку носить парик под своей соломенной шляпкой, похожей на ящик из-
под угля. Одна из них обычно торговала в маленьком магазинчике в их огромном
пустом главном здании. Они продавали сувениры и безделушки, а также засахаренную
апельсиновую кожуру и огромные круги сахара, приправленные мятой и зимолюбкой.
Они были поразительно дешевыми и являлись единственными сладостями, которые
родители позволяли нас есть досыта.
     Община, должно быть, просуществовала сто лет, от неё веяло древностью и
постоянством, скорее европейским, чем американским. Для любой секты с обетом
безбрачия вербовка людей бывает очень трудным делом. И даже, когда жители деревни
Шейкер усыновляли детей в надежде, что те вырастут приверженцами их старой веры, в
пору отрочества или же сразу после него что-то, как правило, происходило, и молодые
люди почти всегда отрекались от праведной веры своих приёмных родителей, чтобы
вступить на сатанинский путь своей плоти. Поэтому огромные общинные мастерские и
двухэтажные каменные амбары пустовали, поля обрабатывались наполовину, а
общинные дома, стоявшие в отдалении под развесистыми елями, становились
сиротскими приютами или пансионами. Кладбище заросло сорняками и куманикой,
удобряемые лежащими в земле бренными останками. Посадочные помосты, которые
стыдливые шейкеры предписывали строить перед каждым домом, чтобы женщины при
посадке в экипаж не показывали своих ног, что считалось неподобающим и
непристойным, эти помосты сгнили.
     На протяжении нескольких лет мы с Констанс постоянно ссорились, что казалось
нашим неопытным родителям прирожденным грехом. Я называю их неопытными,