Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 50 стр.

в Нью-Хемпшире на туманной реке Пискатакве. Гринакр был колонией бахаистов,
восприимчивых ко всем формам религий Востока. Это течение сейчас принадлежит
скорее Лос-Анджелесу, нежели Новой Англии. Интересно, что подумали бы некоторые
истинные американские бахаисты, когда узнали, что бахаизм представляет собой
суфийский вариант ислама.
       Ферма Старая Мельница была настоящей рабочей фермой с коровами, лошадьми и
прочей живностью и находилась под управлением наемного работника и его жены. Моей
собственностью среди животных фермы была коза и мой закадычный друг – овчарка Рекс.
Рекс жил у нас до 1911 года, когда родители не смогли больше выносить его привычки
гоняться за автомобилями и решили, что лучше от него избавиться. Может это и было
необходимостью, но я не мог рассматривать это иначе, как предательство старого друга.
Козу родители мне подарили. Она должна была тянуть маленькую повозку, специально
сделанную нанятым работником. Повозка была забавной игрушкой, но как транспорт
довольно неудобный. Рекс и коза, наверное, по-разному представляли многие вещи. Рога
и твердая голова козы прекрасно противостояли зубам Рекса.
       Самым тяжелым временем года была поздняя зима и ранняя весна. В то время
сельские дороги не были мощеными, и повозки с экипажами оставляли на них колеи, при
замерзании которых трудно было проехать. Сосед, проживавший в полумиле от нас,
приглашал меня в эту ненастную погоду поиграть в карты. Много времени я проводил
дома один за чтением в отцовской библиотеке. Особенно меня увлекала книга Исаака
Тейлора об алфавите, и я почти заучил её от корки до корки.
       Летом было совсем по иному. Я занимался греблей и плаванием в пруду, немножко
сбором гербариев, ходил по грибы с отцом и в дополнение к этому играл с Гомером и
Тайлером Роджерсами, примерно моими ровесниками, жившими на соседней ферме. Мы
чуть не взлетели на воздух, пытаясь смастерить вечный двигатель внутреннего сгорания
из оловянного распылителя, и чуть не погибли, проводя дилетантские опыты с
радиоаппаратурой, которую отец приобрел для меня и которой я никогда не мог разумно
воспользоваться.
       Отец поощрял мои занятия в саду, хотя был далеко не в восторге от моего умения в
этой области. Однажды я утащил тележку фасоли и ухитрился продать её мистеру
Донлану, бакалейщику Айера. Донлан, сочетавший бакалейное дело с участием в
пароходной кампании, был закадычным другом моего отца, они говорили с ним на
галльском языке. Чтобы не отстать от уровня знания языка мистера Донлана, отец взял
несколько ирландских сказок из Гарвардской библиотеки. Он часто переводил их мне
перед сном, и меня поражали гротескность и аморфность сказок, столь отличных от
сказок братьев Гримм, к которым я привык.
       Поздней зимой отца посетил профессор Милюков, член российской Думы
(парламента с ограниченными полномочиями), знаток политических институтов и
впоследствии член кабинета злосчастного правительства Керенского. Милюков был
высоким бородатым русским, и поскольку он приехал где-то под Рождество, то привез
нам с сестрой мохнатые детские снегоступы, в которых мы могли ходить по снежной
местности как в сапогах-скороходах. У родителей уже были снегоступы и они считали,
что болотистые участки, непроходимые в другое время года, были теперь им доступны,
как шоссейная дорога.
       Милюков писал книгу об американских политических институтах, и отец
сопровождал его в поездках по местным учреждениям, представлявшим политический
или социальный интерес. Наш сосед фермер Браун возил нас в санях в деревню Шейкер, в
поместье жившего неподалеку сборщика налогов и в коттедж Фрутландз, где проживали
Алькотты после провала затеи с фермой Брука. Отец подробно все объяснял Милюкову,
по крайней мере, я так думал, хотя не понимал русского, на котором они говорили.
       Весной 1906 года, когда мне было одиннадцать лет, родился мой брат Фриц. Он
всегда был болезненным ребенком, и позже мне предстоит ещё кое-что сказать о