Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 53 стр.

   V111. СТУДЕНТ                      КОЛЛЕДЖА              В       КОРОТКИХ
ШТАНИШКАХ.

                        СЕНТЯБРЬ 1906 – ИЮНЬ 1909.

       По окончании средней школы отец решил направить меня в колледж в Тафтсе, а не
рисковать, испытывая нервное напряжение вступительных экзаменов в Гарвардский
университет и избегая большого внимания к поступлению в Гарвард одиннадцатилетнего
мальчика. Тафтс был маленьким колледжем и находился так близко от Гарварда, что в
глазах общественности он был как бы под его покровительством. Вследствие этого он
разделял научные преимущества бостонского научного центра. У нас была возможность
жить около Тафтса на Мэдфорд Хиллсайд, а у отца – ездить оттуда каждый день на работу
в Гарвард.
       Я был принят в Тафтс на основании аттестата средней школы и нескольких
экзаменов, в моем случае по большей части устных. Мы купили почти законченный дом у
строителя-подрядчика, жившего по соседству с нами, он и закончил строительство
согласно нашим требованиям.
       Мы переехали с фермы Старая Мельница немного раньше, чтобы устроиться в
новом доме и ознакомиться с колледжем. Я прилежно проштудировал справочник
колледжа и в тот момент знал все подробности о нем лучше, чем когда-либо позднее.
       Я начал знакомиться с соседскими детьми. Раньше я кое-что узнал о гипнозе и
решил сам попробовать гипнотизировать. Успеха я не имел, но обидел и испытал
родителей моих товарищей. Я много времени играл со сверстниками, но при этом не было
большой общности интересов с ними. Я обнаружил, что служащий угловой аптеки был
интересным молодым студентом-медиком, который готов был обсуждать со мной то, что
я прочел на научные темы и который, казалось, был знаком со всеми сочинениями
Герберта Спенсера. Позднее Герберт Спенсер казался мне одним из скучнейших людей
Х1Х века, но в то время я его почитал.
       С началом семестра у меня появились новые обязанности. На меня глубокое
впечатление произвели возраст и достоинство наших профессоров, и мне трудно
сознавать, что я сейчас гораздо старше большинства из них. Для меня нелегким был
переход от особых привилегий ребенка, коими я пользовался в средней школе, к более
исполненным достоинства отношениям, которые должны были сложиться между мной и
этими пожилыми людьми.
       Я начал изучать греческий язык у замечательного профессора по имени Уэйд. Его
семья издавна жила в окрестностях колледжа Тафтс. Будучи мальчиком, катаясь тайком
на товарном поезде Бостон-Мэн, он упал и потерял ногу. Должно быть, он всегда был
стеснительным человеком, и из-за этого несчастного случая остался одиноким. Но было
непохоже, чтобы несчастье сильно помешало ему в его увлеченности путешествиями в
Европу или на Ближний Восток. Каждое лето он проводил за границей и знал, казалось,
все реликты античного мира, была ли то статуя, или местная традиция в пределах от
Геркулесовых Столпов до Месопотамии. Он питал истинную поэтическую симпатию к
греческим классикам и имел дар передавать эту симпатию другим. Его волшебные лекции
по греческому искусству восхищали меня. Мой отец любил его, и профессор иногда
бывал у нас дома. Я играл, сидя на полу, и как зачарованный слушал содержательный
разговор между двумя мужчинами. Если что-либо и могло сделать из меня классициста,
то это были их разговоры.
       Я не достиг ещё должной степени социальной зрелости для курса английского
языка. Более того, сама механика письма была для меня серьезным препятствием. Из-за
своей неуклюжести в письме я старался пропустить любое слово, какое только было
возможно, что влекло за собой большую неясность стиля.