Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 67 стр.

голов, которые могли бы ими управлять. Таким образом, если неуклюжему рассеянному
ученому и не дано осуществить большую часть практической работы, для него найдется
другая работа в науке, если он человек сообразительный и здравомыслящий.
     Не очень трудно бывает распознать ученого универсала, чье призвание не вызывает
сомнения. Но хороший учитель должен уметь распознать как экспериментатора,
способного блестяще выполнить работу, осуществляя стратегию других, так и
физически неуклюжего интеллектуала, чьи идеи могут явиться руководством и
помощью для вышеназванного. Когда я был выпускником Гарварда, мои учителя не
увидели того, что, несмотря на все мои тяжкие огрехи, я все же мог бы внести вклад в
биологию.
     Покойный профессор Рональд Такстер явился, однако, исключением. Я посещал
его курс по ботанике споровых. Лекции представляли собой тщательно разработанные и
подробные сообщения о строении и филогении водорослей и грибов, мхов,
папоротников и родственных им растений. Естественно, что студент должен был вести
тщательные записи и перечерчивать диаграммы, которые профессор чертил на доске.
Лабораторная работа заключалась в изучении теории, зарисовке живых растений и их
срезов. Моя лабораторная работа была более чем ужасной. Она была безнадежной. Тем
не менее, я получил «хорошо с плюсом» за курс, не сохранив ни одной записи.
Конспектирование – специфический навык студента, а я им не овладел. Я полагаю, что у
студента происходит раздвоение внимания, часть которого бывает направлена на
составление полноценного конспекта, а другая часть на то, чтобы не терять нить лекции.
Студент должен выбрать и делать что-нибудь одно. То и другое имеет свои
преимущества. Если он, как я, слаб зрением и неловок, его лекции неизбежно будут
неполными и лишь частично понятными; он сядет между двух стульев. Если он решит
вести хоть какие-то записи, то в значительной мере парализует свою способность
схватывать суть налету, и, в конце концов, не будет иметь ничего, кроме массы
неразборчивых каракуль. Если же у него такая же хорошая память как моя, для него
гораздо лучше отказаться от конспектирования и усваивать материал устно по мере
подачи его лектором.
     По курсу сравнительной анатомии мои успехи были средними в сравнении с
гистологией и ботаникой. Мои рисунки были отвратительными, но я хорошо понимал
фактический материал. Как и на занятиях у Кингсли я больше был склонен торопить
работу, нежели вдаваться в подробности. И эта склонность прошла через всю мою
жизнь, что легко объяснимо. Я довольно быстро схватываю суть идей, но мне очень
недостает двигательной сноровки. Для меня всегда было трудно привести скорость моих
физических усилий в соответствие с наплывом мыслей.
     Я физически отдыхал в гимнастическом зале. Я записался в секцию
художественной гимнастики, где обычные спортивные упражнения перемежались с
плавными народными танцами. Я попытался играть в баскетбольной команде
низкорослых, проводившей тренировки в подвале спортзала, но в стремительности и
суматохе игры некогда было беречь очки, а без них я был совсем беспомощен.
     Много счастливых часов я провел в библиотеке Гарвардского клуба «Юнион». Он
был создан недавно за счет благотворительности властей как «club des sans club» (клуб
для тех, у кого нет клуба – фр.) в знак протеста против привилегированности
гарвардских клубов. При режиме Лоуэлла клуб стал увядать. Новая волна
антисемитизма сделалась повесткой дня, и власти стали размышлять о процентном
соотношении. Постепенно ниоткуда разрослись слухи, что «Юнион» стал штаб-
квартирой евреев и других нежелательных элементов. Этим слухам поверили в моем
доме. Моя мать расспрашивала меня о еврейском характере «Юниона» и стала намекать,
что было бы лучше, если бы меня не видели там так часто. Так как я не имел другого
места для социального общения, то такого рода расспросы сильно удручали меня.
Однако избежать их было невозможно.