Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 68 стр.

     В одном особом отношении 1909 был annus mirabilis (чудесный год – лат.) в
Гарварде. Я был одним из пяти вундеркиндов, зачисленных в студенты. Другими были
У.Дж. Сайдис, А.А. Берль и Седрик Уинг Хотен. Редфер Сешенс, музыкант, поступил в
Гарвард в следующем году, в возрасте 14 лет. В это время мне было почти 15, и я был
студентом-аспирантом первого года обучения. Он был сыном психиатра Бориса
Сайдиса, который, вместе со своей женой, открыл частную психиатрическую клинику в
Портсмуте, штат Нью-Хемпшир. Как и мой отец, Борис Сайдис был российским евреем
и имел такие же твердые взгляды на воспитание детей.
     Молодой Сайдис, которому в то время было одиннадцать, несомненно, был
одаренным и интересным ребенком. Его главным образом интересовала математика. Я
хорошо помню тот день в Гарвардском математическом клубе, когда Дж. С. Эванс,
теперь уже бывший декан факультета математики Калифорнийского университета и
друг семьи Сайдисов на протяжении всей жизни, оказал мальчику поддержку, чтобы он
выступил по проблеме четырехмерных фигур. Выступление составило бы честь
аспиранту первого или второго года обучения любого возраста, хотя обсуждаемый в нем
материал был известен и опубликован. С этой темой меня познакомил И.К. Адамс, друг
моих тафтских дней. Я уверен, что Сайдис не имел доступа к существовавшим
источникам, и выступление оказалось триумфом самостоятельных усилий одаренного
ребенка.
     Несомненным было и то, что Сайдис был ребенком, который сильно отставал от
большинства детей его возраста в социальном развитии и в способности адаптироваться
в обществе. Естественно, я не обладал безупречными социальными качествами; но мне
было ясно, что никакой другой из его сверстников не пошел бы по Брэттл-стрит, яростно
и беспорядочно размахивая портфелем из свиной кожи, непричесанный и в помятой
одежде. Он был ребенком с полным комплексом взрослого доктора Сэмюеля Джонсона.
     Уже в детстве Сайдис получил сполна всю свою долю известности. У прессы был
знаменательный день, когда после одного или двух лет умеренного успеха в Гарварде
Сайдис получил работу в новом Институте Райс в Хьюстоне, штат Техас, с помощью
своего друга Эванса. Ему не удалось показать зрелость и такт, необходимый для успеха
в этой невыполнимой задаче. Позже, когда он нес лозунг в какой-то левой демонстрации
и был за это арестован, газеты были рады ещё больше.
     После этого эпизода Сайдис сломался. У него появилось столь сильное
негодование по отношению к собственной семье, что он даже не присутствовал на
похоронах отца; такое же чувство он испытал к математике, науке и просвещению. Он
стал испытывать чувство ненависти ко всему, что могло поставить его в положение
ответственности и вызвать необходимость принимать решения.
     Много лет спустя я встретил его, когда он бродил по залам Массачусетсского
технологического института. Его интеллектуальная карьера закончилась. Он искал лишь
работу, чтобы заработать себе на хлеб, будучи простым расчетчиком, и чтобы иметь
возможность удовлетворять своё простое хобби коллекционирования переводных
картинок автомобилей всего мира. Он избегал паблисити, как чумы.
     К этому времени назревала Вторая мировая война и в Массачусетсском
технологическом институте было много работы для расчетчиков. Дать Сайдису работу
было несложно, труднее было избежать дать ему лучшую и более ответственную работу,
чем он того желал. Оценки его работы никогда не менялись. В пределах ограничений, в
которые он себя поставил, он был исключительно быстрым и компетентным
расчетчиком. Он даже смог приобрести определенную степень аккуратности во
внешнем виде, и был тихим и покладистым работником. Он имел относительное
спокойствие, работая с нами; мы знали его историю и не касались его личной жизни.
     Я не сомневаюсь, что если бы в то время, когда я его знал в Гарварде, ему оказали
ту психоаналитическую помощь, которую с готовностью предлагают сейчас, молодого
Сайдиса можно было бы спасти для более полезной и счастливой карьеры. В такой же