Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 69 стр.

степени я уверен, что его отец только из-за того, что он был психиатром и был занят
анализом психологических нюансов, не смог увидеть того очевидного явления, которое
происходило у него прямо на глазах. Было совершенно ясно, что происшедший позже
крах Сайдиса, был в большой мере виной отца.
     Не умаляя ошибок старого Сайдиса, необходимо, по крайней мере, понять их.
Представьте себе еврея, в котором ещё свежи воспоминания о погромах в России и
который является жителем страны, ещё не решившей, принимать его или нет.
Представьте себе его успехи, которые превысили его детские мечты, но все же
недостаточные для реализации его желаний. Представьте себе его блестяще одаренного
ребенка, которому пророчат ещё более блестящее будущее, превосходящее теперешние
возможности родителей. Представьте себе еврейскую традицию изучения Талмуда,
которую со времен Мендельсона перенесли на светское образование возможное для
всего мира и представьте себе амбицию ортодоксальной еврейской семьи иметь среди
своих сыновей, по крайней мере, одного великого раввина и всеобщую жертву, которую
принесет такая семья для достижения этой цели.
     Я не хочу присоединять своё имя к тем, которые объединяются в безудержном
обвинении Бориса Сайдиса. У меня есть письмо от писателя, который, проведя день за
изучением опубликованных отчетов дела, был уверен, что отец Сайдиса был виновен в
тяжком преступлении, и что это преступление было результатом отношения ученого,
который так предан науке, что готов совершить акт духовной вивисекции над своим
собственным сыном. Я думаю, что такие выводы скоропалительны и им не хватает
сострадания и сочувствия, которые отличают истинно великого писателя.
     Я считаю уместным подробное обсуждение жизни Сайдиса, так как она стала
предметом для жесткой и совершенно неоправданной статьи в «Нью-Йоркер».
Несколько лет назад, когда Сайдис вел независимый образ жизни, хотя и далекий от
преуспевания,     в    Массачусетсском     технологическом     институте,   какой-то
предприимчивый журналист уцепился за историю его жизни. Я думаю, что он завоевал
доверие Сайдиса. Сайдис, который на протяжении последних лет терпел поражение, но
оставался достойным борцом в битве за существование, был выставлен как
эксцентрический номер программы на посмешище зевакам.
     Уже почти четверть века как он перестал быть новостью дня. Если кто и совершил
ошибку, то это был его отец, который давно умер. Статья лишь усугубила
несправедливость, причиненную сыну. Вопрос о вундеркинде не был актуальным
предметом обсуждения, даже в прессе, до тех пор, пока «Нью-Йоркер» не сделал его
таковым. Принимая во внимание все это, я не вижу, как автор статьи и редакторы
журнала могли оправдывать своё поведение заявлением, что действия известных людей
являются        предметом       беспристрастного        газетного       комментария.
     Я подозреваю, что у некоторых работников «Нью-Йоркера» путаница в голове. Во
многих литературных кругах на повестке дня стоит антиинтеллектуализм. Есть
чувствительные души, которые сваливают все пороки времени на современную науку и
которые приветствуют возможность наказания её за грехи. Более того, само
существование чудо-ребенка воспринимается некоторыми как оскорбление. Что же
тогда могло послужить лучшим духовным ветрогонным средством, чем статья,
подрывающая дело старого Сайдиса, бросающая тень на вундеркинда и изобличающая
несостоятельность попыток вырастить чудо-ученого. Джентльмены, которые были
ответственными за эту статью, не учли факта, что У. Дж. Сайдис был жив и мог быть
очень глубоко уязвлен.
     Сайдис возбудил дело против «Нью-Йоркер» за причиненный моральный ущерб.
Критиковать суды не моё занятие, и я не знаю достаточно законы, чтобы описывать дело
справедливо. Однако я уверен, что главный вопрос состоит в том, что для того чтобы
получить компенсацию за клевету в иске, где особые заявления бесспорны, и где они
касаются только насмешливого тона статьи, необходимо доказать наличие такого вреда,