Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 74 стр.

     ХI. ЛИШЕННЫЙ НАСЛЕДСТВА
                             КОРНЕЛЛ, 1910-1911

     Я добился стипендии в Корнелле. Отец должен был сопровождать меня до Итаки, и
в конце лета нам предстояло решить, как туда добраться. В те дни междугородный
трамвай ещё не был вытеснен автобусом и пассажирским поездом. Мы с отцом решили
предпринять романтическую поездку на трамвае в центр Нью-Йорка и Итаки. Здесь мы
нанесли визит профессору Тилли и наметили планы на предстоящий учебный год. Было
решено, что я смогу приходить в дом Тилли и доверять свои юношеские тревоги
профессору и его жене.
     Отец и профессор Тилли очень долго разговаривали вечером, вспоминая старые
дни в университете Миссури, и говорили о многом другом. В ходе довольно
разнообразной беседы Тилли случайно напомнил отцу, что много-много лет назад
слышал ссылки на самого раннего философа в нашей семье – Маймонида. Отец
согласился с тем, что слухи действительно ходили, возможно, и недостоверные, но
взаимосвязанные со старыми документами, утерянными моим дедушкой, которые,
возможно, содержали сведения о том, что мы происходим от Маймонида.
     О таком предании я раньше не слышал, не слышал даже имени Маймонида. Не
откладывая в долгий ящик, я обратился к энциклопедии. Я узнал, что Маймонид или
Рабби Моше бен Маймон, известный как Райбам, согласно общепринятому
европейскому использованию инициалов, происходил из Кордовы, а постоянно
проживал в Каире и был главным врачом визиря султана Салах-ад-дина. Я узнал, что он
возглавлял еврейскую общину в Египте и был крупным последователем Аристотеля, что
знаменитая его книга называлась «Moreh Nebukim» или «Путеводитель колеблющихся».
     Естественно, что я заинтересовался такой важной фигурой, которой наша семья
могла гордиться, но подтекст легенды привел меня в глубокий шок. Я впервые узнал,
что был евреем, по меньшей мере, со стороны отца. Вы можете спросить, как было
возможно для умного мальчика, подобного мне, иметь в этом какие-то сомнения, когда
моя бабушка Винер, насколько я могу помнить, получала газету, напечатанную, как я
знал, на иврите. Я могу только ответить, что мир сложен и все его переплетения не
очень понятны для юноши и что до сих пор мне казалось, что могли быть люди
нееврейской национальности в Восточной Европе, использующие еврейский шрифт.
Более того, моя двоюродная сестра Ольга как-то сказала мне, что мы евреи, но моя мать
отрицала это тогда, когда я ещё не научился сомневаться в словах родителей.
     В то время социальная невыгодность принадлежности к еврейской национальности
была ещё большей, чем сейчас, и было определенно оправданным солгать, чтобы в
ранний период жизни не отравлять детского сознания фактом лежащего на них
социального     клейма      принадлежности     к    непользующейся      общественной
благосклонностью группе. Я не берусь категорически утверждать, что такая позиция
полностью верна, я просто говорю, что это защитная позиция, которая могла быть
мотивирована, и была фактически мотивирована желанием оградить ребенка.
Моральная ответственность такого поведения велика. Оно может быть и благородным, и
низменным.
     Чтобы подобное поведение оправдало себя наилучшим образом необходимо у
детей, воспитываемых в неведении того, что исторически они являются потомками
людей еврейской национальности, воспитать также чувство понимания. Им следует
показать, что ущербность положения людей, принадлежащих к данному презираемому
меньшинству, является незаслуженным бременем, которым их, по крайней мере детей,
не следует отягощать. Такое отношение следует сохранять всю жизнь и в равной мере
быть непримиримым к дискриминации евреев, ирландцев, недавних иммигрантов,
негров и т.д. Лучше всего, конечно, наиболее оправданным с моральных позиций было