Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 78 стр.

     До сегодняшних дней сохранил я дружбу с некоторыми из своих друзей-
сокурсников. Христиан Рукмич, длинный, с фигурой Линкольна, был моим партнером
по многим прогулкам и в психологической лаборатории. Последние несколько лет я
получал от него весточки из Абиссинии. Там он занимался реформированием системы
просвещения, а его сын пошел в авиацию.
     Был также Цанов, болгарин, которого я видел год или два назад в Институте Райс,
где он по-прежнему преподает философию. Была здесь очаровательная пара по фамилии
Тауб, с которой я часто завтракал. Тауб вел курс сравнительного религоведения. Его
обсуждение Ветхого завета хорошо соответствовало филологическому интересу,
который я приобрел от отца, от профессора Уэйда в Тафтсе и от чтения мною книг в
библиотеке.
     По мере того как год близился к концу, становилось ясно, что не заслужил
возобновления стипендии университета, благодаря которой учился в Итаке, во всяком
случае, если бы я получил её снова, то это могло произойти только по особой милости. Я
был удручен не только моим посредственным успехом по курсу, но и чувством
юношеской вины, которое сопровождает почти каждого нормального молодого человека
внутреннее сексуальное развитие. Это чувство вины заставило меня избегать Тилли.
Отчуждение окончилось ссорой моего отца с профессором Тилли. Почти невозможно
было убедить моего отца, что в его семье могут быть виноватые. Но ещё хуже было мне
от уничтожительного потока ругательств, который навлекло на меня обсуждение всего
этого.
     До конца года дома произошли другие события. У меня появился брат,
болезненный ребенок, едва проживший год. К этому добавились плохие новости из
Корнеллского университета и отец забрал меня из Школы Мудрецов, заставив
перевестись в аспирантуру философского факультета Гарвардского университета. Я
понимаю, что чувство ответственности за семью не позволяло отцу предоставить мне
шанс для поддержки моей уверенности в себе, но, тем не менее, мне хотелось бы, чтобы
мне предоставили, как молодому человеку, возможность исправить ошибку в том самом
месте, где я её совершил. Результат политики отца по моему переводу привел к падению
моей уверенности в себе, которой и так было немного. Мои грубые ошибки повлекли за
собой ряд бесплодных дел, которых не вернуть. Между тем, у меня не было
возможности овладеть искусством самостоятельности, и будущее представлялось мне
туманным и унылым омутом.
     По приезде домой у меня было время проанализировать своё внутреннее состояние.
Достижение мной самостоятельности на протяжении года в Корнелле сильно
затормозилось из-за переживаемой сумятицы чувств негодования, отчаяния и
неприятия, которые последовали в начале года, когда я узнал о своем еврейском
происхождении.
     Некоторые из моих друзей просили меня подробнее остановиться на испытанном
мной потрясении и последующем приспособлении к новой ситуации, которого я должен
был достичь, чтобы обрести аргументированное душевное спокойствие. Ясно
обнаружилось, что быть евреем и одновременно обладать привитыми моими
воспитателями враждебностью или пренебрежительным отношением к евреям было
невозможно в моральном отношении. Это могло привести к длительному еврейскому
антисемитизму или, с другой стороны, к бегству в лоно Авраама.
     Фактически ни одна из этих позиций не была возможна для меня. Я получил такой
сильный урок интеллектуальной и моральной чистоты от моего отца, что не мог
признать одного мерила справедливости для себя и своих ближайших родственников и
другого мерила справедливости для внешнего мира. Я слышал дома достаточно много
грубых замечаний в отношении других университетских семей еврейского
происхождения, которые пытались освободиться от иудаизма, из чего мог заключить,
что среди моих близких были такие, которые взвешивали нашу семью Винер на одних