Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 79 стр.

весах, а остальной мир на совершенно других. Очевидно, что даже если я сам и
некоторые из моей семьи захотели бы отрицать мое еврейское происхождение, то
потерпели бы крах, едва выйдя за пределы нашего дома.
     Короче, у меня не было ни возможности, ни желания жить по лжи. Любой
антисемитизм с моей стороны должен был быть ненавистью к самому себе и ничем
другим. Человек, который ненавидит себя, имеет врага, от которого не сможет никуда
ускользнуть. Такой путь вел только к упадку духа, разочарованию, и, в конце концов, к
безумию.
     С другой стороны, совершенно невозможен был для меня приход в лоно иудаизма.
Я никогда там не был и в моем раннем воспитании я видел еврейскую общину только со
стороны, и имел очень смутное представление о её обрядах, обычаях, о том, что она
разрешала и что запрещала. Разрыв с ортодоксальным иудаизмом фактически начался во
времена моего деда. В погоне за своим желанием онемечить восточного еврея и
заменить еврейский язык верхненемецким он на время отдал отца в лютеранскую
школу. Таким образом, возврат к иудаизму с моей стороны не был бы искренним
возвращением, а явился бы новой условностью и кабалой. Хорошо это или нет, но я не
отношусь благосклонно, к каким бы то ни было условностям, как и мой отец.
     Есть нечто противоестественное в позиции самоотречения и отказе от собственного
суждения, в полном принятии любой религиозной, научной или политической
доктрины. Ученый сохраняет за собой право на изменение своего мнения в любое время
на основании вновь открывшихся фактов, а я родился и был воспитан в семье ученого.
     Подобного рода воспитание пустило во мне глубокие корни. Во мне никогда не
было импульса стадности в мышлении и чувствовании при всем моем глубоком
уважении к человеку как человеку, был он ученым или нет. Для меня было
эмоционально невозможно скрываться, присоединяясь к большинству, как беглецу от
иудаизма, но в равной степени было невозможно скрываться и утешаться в чисто
еврейской общине. Я не мог поверить, что консервативные жители Новой Англии были
избранным народом, и даже большой груз еврейских традиций не мог заставить меня
поверить, что израильтяне избранный народ. Единственное, что я знал об отношении
моего отца к иудаизму, это то, что он был более ассимиляционистом, чем сионистом и
что он неоднократно спорил с Зангвиллом и другими по данному вопросу. Это была
позиция, которую я одобрял не только потому, что он был моим отцом, но также и
потому, что я полагал, что он правильно подходил к проблеме.
     Таким образом, я был сильно потрясен открытием своего еврейского
происхождения, но я не мог идти по пути антисемитизма, ни по пути ультраиудаизма.
Что же оставалось мне делать?
     Я не могу сказать, когда я нашел решение своих проблем. Решение зрело во мне
постепенно и полностью не завершилось до моей женитьбы. Но одно я понял очень
рано, что антиеврейские предрассудки не единственные в мире предрассудки, но
занимают место в ряду многих других предрассудков, проявляя которые сильная группа
людей ищет сознательно или бессознательно способ сохранить все блага мира для себя,
оттолкнув других людей, желающих тех же благ. Я достаточно прочел произведений
Киплинга, чтобы занять позицию английских империалистов, и имел достаточно
индусских друзей, чтобы почувствовать, какое резкое возмущение вызывало это
отношение. Мои китайские друзья высказывали мне очень откровенно озабоченность
агрессивностью западных националистов в Китае, и мне нужно было только открыть
глаза и навострить уши, чтобы узнать о положении негров в стране, особенно когда негр
хочет чего-то большего, чем быть сельским батраком или чернорабочим. Я был хорошо
информирован о резких взаимных столкновениях между старыми бостонцами и
приобретающей влияние ирландской группой, которая требовала своей доли власти в
общине и выдвигала весьма либеральный взгляд о величине этой доли, когда речь
заходила о других иммигрантах и маленьких группах.