Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 82 стр.

неизбежным, тем более в глазах общества, тот факт, что отец попытается повторить с
младшим сыном то, чего он достиг со мной. Это было столь же неотвратимо, как и
ожидание успеха Фрица, чем мне собирались утереть нос и возвысить авторитет отца.
     Я никогда не соглашался с отцом относительно моей оценки как мальчика средних
способностей. Я всегда чувствовал, что подобная оценка принята для обуздания моего
самомнения и низведения меня до уровня остальных членов семьи. Было
несправедливым заранее ожидать, что Фриц достигнет того же, что и я. К тому же отец
не учел тот факт, что хотя я был нервным и трудным подростком, я обладал большой
жизнестойкостью и мог, внутренне не ломаясь, перенести более сильное наказание, чем
может обычный ребенок. Так что когда мой брат проявил себя как легко ранимый
ребенок, наделенный, по моему мнению, хорошими средними способностями, но не
обладающий исключительной силой, это дало повод для беспокойства.
     Пререкания по вопросу образования Фрица продолжались свыше двадцати лет. Я
возмущался тем, что родители использовали нечестные приемы, пытаясь уравновесить
нас. Мне также была неприятна роль наставника и няньки своего младшего брата,
навязанная мне в 16 лет. Каждое утро я должен был отводить его в начальную школу, до
начала своего рабочего дня. От меня ожидали, что я стану его другом, что редко
случается у неуклюжего подростка и обыкновенного ребенка, который на одиннадцать
лет моложе. Эта разница в возрасте была критической. Когда мне было 16, ему было 5,
когда мне исполнилось 25, ему было только 14.
     В оправдание надежд моих родителей на мою дружбу с Фрицем необходимо
вспомнить, что мир быстро менялся в тот период перед Первой мировой войной, когда я
взрослел. Когда я и старшая сестра были маленькими детьми, даже относительная
бедность семьи не препятствовала матери иметь, по меньшей мере, двух служанок, одна
из которых была поварихой, а другая, как правило, отличной нянькой. Перемены века
привели к уменьшению потока иммигрантов – источника домашней рабочей силы и
цены на подобные услуги резко возросли. Даже               значительное улучшение
благосостояния в стране не позволило приспособиться наилучшим образом к новым
условиям и возродить слой прислуги, почти переставший существовать. Поэтому забота
о младшем ребенке легла на плечи старшего.
     Оглядываясь назад с высоты теперешних позиций, я не могу обвинять родителей в
том, что они переложили на мои плечи ту ответственность, которую так охотно вынесли
сами по отношению к старшим детям, но замечу, что меня они поставили в
несправедливые условия. Имея обязанности по отношению к Фрицу, я не имел никаких
прав. Фриц утомлял меня, своего опекуна, но стоило мне принять хоть самые мягкие
меры, чтобы повлиять на его поведение, он сразу начинал жаловаться родителям. Чтобы
я ни сделал, я неизменно был виноватым в их глазах. Кроме того, я был стеснительным
юношей, не усвоившим нормы общественного поведения и в течение многих лет
подвергавшимся перегрузкам. Я должен был использовать любую свободную минуту,
чтобы расширить своё специальное общение и достичь социальной уравновешенности.
     После сказанного не вызовет удивления то обстоятельство, что родители судили о
моих друзьях, юношах и девушках, мужчинах и женщинах, прежде всего, на основании
их способности принимать или не принимать Фрица. Это также была несправедливость
по отношению ко мне. Было слишком требовать от молодых людей, чтобы они
подружились с молодым человеком, за которым постоянно увязывается младший
братишка, особенно, если тот не имел над братишкой власти и ребенок знал об этом.
Таким образом, полагаю, что это достаточное объяснение, если не оправдание того
факта, что я был часто груб, если не жесток со своим братом. Ирония и сарказм –
оружие тех, у кого нет другого оружия. А уж этого-то оружия я не жалел. Сложная
ситуация при этом ещё более осложнялась.
     Частично на меня была возложена ещё и обязанность по обучению Фрица, но опять
без каких-либо прав. Фриц быстро усвоил запас слов интеллектуала, гораздо выше его