Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 86 стр.

был Фредерик Адамс Вудс, автор книги «Наследственность в королевской семье»,
евгеник, сноб по образу мыслей, стоявший на догенетических позициях. Перси
Бриджмен, уже тогда начал проявлять недоверие к элементам, составлявшим
эксперимент и наблюдение. Он понимал влияние на физику прагматизма Джеймса,
склоняясь к операциональной позиции, которую он позднее принял. Первый глава
бостонской психопатологической больницы Саутард интересно говорил о проблемах
психопатического метода. Был здесь профессор Лоренс Дж. Хендерсон, физиолог,
взгляды которого сочетали несколько действительно замечательных идей о воздействии
на организм окружающей среды и неспособность найти им место в какой-либо
философской системе. Напыщенность его манер соответствовала его взгляду, согласно
которому крупный администратор занимает место между ученым и Создателем. Кстати,
я обнаружил, что те, кто недооценивает свою профессию ученого, редко достигают её
величайших вершин.
     Кажется, на этом семинаре я впервые встретил Ф.С. Рэтрея, англичанина, ставшего
впоследствии проповедником одной из церквей в английском Кембридже. В то время
именно Рэтрей больше, чем любой их моих официальных учителей, показал мне каким
благом является диалектика, и до какого совершенства можно довести искусство
дискуссии в классе. Я никогда не встречал ещё человека с такой способностью показать
всю несостоятельность пустословия, которое всегда сопутствует таким дискуссиям. И
все же, я не мог избавиться от ощущения, что его приверженность Сэмюелю Батлеру, и
его жизненная сила, подобная той, какой обладал Бернард Шоу, объяснялась скорее
личным чувством, искусно защищенным проницательным умом, чем обычной
чувствительностью к точности приводимых доводов. Рэтрей и я часто объединяли
усилия на семинарах и, боюсь, что я стал его способным учеником, и бельмом на глазу
своих наставников.
     Также я посещал семинары Мюнстерберга. Он был наиболее загадочной
личностью. Мы никогда не узнаем, как много в его высокомерии было скрытого
презрения к Америке, в которой он преподавал. В какой степени оно мотивировалось
результатом сравнения её с Германией, в которой он не смог найти постоянного приюта.
Его мелодраматическая индивидуальность странным образом напоминала германского
кайзера но, по-моему, в ней не было ничего от той ненадежности и бесцеремонной
самоуверенности, которые прошли порочными чертами через многие различные
социальные слои могущественного и состоятельного Второго Рейха. Каким бы ни было
его личное мнение об Америке, которое он усвоил или которое его поглотило, он
овладел искусством, которое лучше всего здесь вознаграждается: искусством личной
популярности. Его необычным интервью придавался ещё более интригующий тон
вследствие сильного иностранного акцента и небольшого количества иностранной
фразеологии, и Мюнстерберг стал кумиром журналистов.
     Философские проблемы математики я изучал у профессора Е.В. Хантингтона. Он
был старым другом моего отца и навещал нас, когда мы жили на ферме Старая
Мельница в окрестностях Гарварда. Помню, что в то время до окончания мной средней
школы Хантингтон проверял мои способности, познакомив меня немного с
аналитической геометрией и теорией круга девяти точек
     Хантингтон был великолепным преподавателем и очень добрым человеком. Все
его упражнения в аксиоматическом методе были методическими находками. Он брал
простую математическую структуру и писал для этой структуры серию аксиом, к
которой мы должны были подбирать примеры, не только удовлетворяющий весь список,
но также и другие примеры, не подходящие к одному или нескольким специфическим
случаям. Мы поощрялись также в написании собственных систем постулатов. Мы были
в этом классе вместе с Сайдисом, и именно здесь я впервые осознал истинный объем
способностей мальчика и то, какую огромную потерю понесла математика из-за того,
что он преждевременно сломался.