Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 88 стр.

квазинаучной, показались мне догматическими и ошибочными, однако я не могу не
отдать должного его превосходному таланту наблюдателя. Книга ввела меня в
понимание живописи, скульптуры и архитектуры. Последующий опыт показал мне, что
хотя книга и представляла замечательный обзор искусства, в предрассудках Раскина
таится определенная преднамеренность, и что изучение его работы следует дополнить
непосредственным знакомством с великими произведениями искусства. При этом
следует более либерально относиться к искусству неевропейских стран.
     Летом 1912 года мы возвратились в город Сэндвич и к своему удовольствию
поселились в маленькой долине у подножия гор Флэт и Сэндвич Доум. Мы арендовали
дом, известный как Tappan Place. Нашим ближайшим соседом была веселая семья
кембриджского банкира, возраст детей в которой колебался от менее чем десяти до
середины третьего десятилетия. За одним исключением это были девочки. Они были
большими любительницами пеших прогулок и при моем вновь возникшем интересе к
восхождениям мы участвовали во многих коротких увеселительных прогулках по
Сэндвич Доум и Уайтфейс. Я нашел девочек привлекательными, особенно мне
понравилась та, что была ближе всех по возрасту. Хотя я не думаю, что открыто выразил
ей своё восхищение, но за нашим домом, возможно, до сих пор стоит не один бук с
отметинами от моего складного ножа.
     Я продолжал гулять по лесу с отцом, но уже стало ясно, что в то время как моя
сила увеличивалась, его начала убывать. Смешанное удовольствие от тяжелой поклажи
и ночи, проведенной на ложе из пихтовых ветвей, было уже больше не для него.
     Я решил работать с Ройсом над своей докторской диссертацией в области
математической логики в следующем году. Однако Ройс заболел, и профессор Карл
Шмидт из колледжа Тафтс согласился занять его место. Шмит, который, как я позднее
узнал, был летом нашим соседом в Нью-Хемпшире, был в то время молодым человеком,
глубоко интересовавшимся математической логикой, а не религиозной философией,
которая позже во время его работы в колледже Карлстон, стала сферой его изучения. В
качестве возможной области исследования Шмит предложил мне сравнение алгебры
относительных величин Шредера, Уайтхеда и Рассела. Предстояло проделать уйму
формальной работы по этой теме, что не составило для меня трудности, хотя позднее,
когда я стал учиться у Бертрана Рассела в Англии, я узнал, что не остановился почти ни
на одном пункте, имевшем истинную философскую значимость. Однако материал был
приемлем для докторской диссертации и, в итоге, привел меня к докторской степени.
     Шмидт был терпеливым и понимающим учителем и обладал способностью
Хантингтона возбуждать в молодом человеке умственную деятельность несложными
заданиями. Если бы я не имел в тот год мягкого руководства, то не думаю, чтобы он
прошел для меня без последствий, поскольку кроме диссертации меня ждали две
вереницы испытаний.
     Первыми не столь суровыми испытаниями были письменные экзамены по
специальности. За ними маячили более трудные испытания – устные экзамены. Я одолел
письменные экзамены по специальности. Кровь у меня стучала в висках, но я не склонил
головы. Один случай в связи с этими экзаменами не делает мне чести. Всем, сдававшим
экзамены, было очень интересно узнать свои отметки, и мы нашли податливого сторожа,
имевшего доступ в комнату профессоров и к бумагам, где были выставлены оценки.
Каюсь, но я вынудил его сказать, каковы были наши оценки, и поделился секретом как
минимум ещё с одним кандидатом. Это было просто ложное любопытство и ложное
проявление доброй воли – подкуп не имел здесь места. Хотя позднее меня обвинили в
подкупе.
     Я страшился устных экзаменов больше, чем письменных. Я ходил в дома своих
профессоров, чтобы сдать экзамены. Все профессора были добры и любезны, но в
каждом случае я сдавал экзамен в каком-то трансе, едва понимая обращенные ко мне
слова. У профессора Вудса, экзаменовавшего меня по греческой философии, я вдруг