Бывший вундеркинд. Мое детство и юность / пер. с англ. В.В. Кашин. Винер Н. - 87 стр.

     Карьера Хантингтона навсегда осталась для меня загадкой. При его
проницательности и изобретательности я должен был ждать от него крупного вклада в
математику. Однако все его работы, независимо от количества содержащихся в них
идей, так и остались тезисами и набросками. Я помню одну его большую работу, в
которой он попытался подвести основу под планиметрию и стереометрию, но, с другой
стороны, работа не выходила далеко за рамки нескольких более ранних попыток
Гильберта. Некоторые из его основных идей были уже выражены в работе Уайтхеда.
Мне кажется, что достойный и почетный путь Хантингтона содержит в себе тот урок,
что одной из наиболее серьезных помех для математической продуктивности является
недостаток амбиции, и что Хантингтон слишком низко ценил свои возможности.
     Позвольте сказать несколько слов о моих развлечениях тех лет. Во время
длительного путешествия в горах с отцом в 1910 году я познакомился с замечательной
работой Аппалачского горного клуба по прокладке тропинок в горах. Я вступил в клуб
осенью 1912 года и большую часть тренировок осуществлял посредством клубных
субботних прогулок. Наша группа разнородных по возрасту и полу, но страстных
любителей путешествий имела обыкновение собираться на одной из бостонских
железнодорожных станций, чтобы отправиться на поезде в пригород и днем совершить
веселую прогулку на природе.
     В 1912 году я получил степень магистра гуманитарных наук. Эта степень не
представляла собой определенной ступени на пути к докторской степени, но было все
же удобным иметь её на тот случай, если бы мне пришлось столкнуться с какими-либо
препятствиями в будущем году. Как я уже говорил, я сдал также предварительные
экзамены по различным предметам, и они помогли мне установить более тесные
контакты с моими однокурсниками, чем прежде.
     Среди прочего это был год «Титаника». Эта трагедия нанесла удар по нашему
чувству безопасности и послужила прологом к ещё более сильным потрясениям. Именно
это событие в большей степени, чем начавшаяся два года спустя Первая мировая война,
вывело нас, детей, из ощущения мира, который так долго господствовал в Европе и
Америке, и мы осознали тот факт, что не являемся любимцами благодетельного мира.
     Помимо моего обычного чтения Дюма и Киплинга, доставлявших удовольствие
подростку, мой список пополнился другими любимыми книгами. Сочинения Свифта не
пользуются любовью очень юных, даже те сокращенные издания, которые им доступны.
Но когда мальчик вырастает, он находит, что горький напиток сатиры является крепким
и тонизирующим, и я начал наслаждаться Свифтом, хотя и содрогался, читая его. Я
также полюбил мягкого, но исполненного силы Теккерея, простив ему многоречивость и
даже восторгаясь ею. Но больше всех сатириков я полюбил душераздирающие стихи
Гейне, в которых ни слова нельзя было, ни убрать, ни прибавить, чтобы выразить его
любовь и горечь, более ясно. Как и отец, я знал почти наизусть его «Книгу песен», и нет
другой поэзии, которая заставила бы меня больше гордиться или страдать вследствие
моей принадлежности к еврейской национальности.
     Эти книги я многократно перечитывал, лежа на кровати лицом вниз и, смакуя
фразы, которые раньше лишь бегло просматривал. Я никогда не был большим
почитателем новых вещей, но то, что я прочел и полюбил, я запоминал настолько, что
это становилось неотъемлемой частью меня самого.
     То же можно сказать и о повторении латинского и греческого языков. Лапидарная
поэзия Горация не является чем-то похороненным на страницах моих учебников: она
врезалась в мою память. Размах и грандиозность Гомера – это такие воспоминания,
которые я никогда не смогу забыть. Может быть, я не являюсь классицистом в полном
смысле слова, но корни классического образования во мне глубоки.
     В это время сестра получила экземпляр «Современные художники» Раскина. Я
прочел её с жадностью и основательно насладился академическими рисунками Раскина
и величавой поэзией его языка. Хотя его вылазки в сферу, которую можно назвать